June 19th, 2015

Хуаныч и Петька

Я решил опубликовать здесь повесть, которую написал мой старший сын, Алексей Солохин, когда ему было 14 лет. Мне так понравился созданный им текст, что я захотел стать соавтором, и мы совместными усилиями довели дело до конца. Повесть уже была опубликована в "Русском переплете", но там получился какой-то кривой html. Переделывать его - это целая история; проще опубликовать все заново.

Другая причина, подтолкнувшая меня к этой публикации - история с Украиной. Эту повесть мы с Алексеем написали тогда, когда американцы бомбили Белград. Сегодня они бомбят уже Донбасс, а завтра все может обернуться примерно так, как описано в этом тексте. Впрочем, сразу предупреждаю, что эта повесть очень светлая и оптимистическая. Почему - пусть читатель увидит сам.

Итак, оглавление:
  1. Явление там
  2. Как размножаются одинокие птицы
  3. Кулак Великого Беспредела
  4. Неравный поединок
  5. Мышиная охота
  6. Загадка бужанской души
  7. Вещий камень
  8. Развязка
  9. Последняя попытка
  10. Эпилог

Хуаныч и Петька. Явление там.

Оглавление

[Spoiler (click to open)]
Я сидел на лавочке, дожидаясь Петьку, уже полчаса. Поплакал и перестал мелкий дождик, выглянуло солнышко. Уходя из села, шпрехеры сожгли несколько домов в отместку за танк, который кто-то из местных умудрился вывести из строя. Говорили, будто просто залил в баки воды. В спешке отступления шпрехеры сначала пытались вытянуть машину, потом просто взорвали ее, никого не убили и сожгли-то далеко не все село. Шпрехер пошел не тот.

Наконец Петька прошел мимо меня со своим рюкзаком. Я встал, догнал его и сказал:

- Пошли вместе.

Мы пошли. Женщины перешептывались, глядя на нас. То ли жалели Петьку, то ли завидовали.

Некоторое время Петька шел со мной, как будто мы всю жизнь ходили вместе. Но потом к нему в голову забрела мысль: а кто я, собственно, такой?

- А кто надо, - ответил я.

"Читает мои мысли, что ль?" - удивился Петька.

- А почему бы и нет? - сказал я независимо.

Тут он опомнился, остановился и спросил:

- Ты кто?

- Людь, - пошутил я.

- Да нет, ты кто - фокусник, что ли?

Я помотал головой.

- А может, колдун?

Я сердито кашлянул.

- А кто тогда?

- Автор, - признался я.

Петька вытаращил глаза. Я хлопнул его по плечу и повел дальше. Через минуту он выдавил из себя:

- Не может быть!

Мое признание было слишком нахальным для обмана. Совсем нетрудно обличить самозванца, если тот выдает себя за автора. Потому и поверить вот так, запросто - совсем непросто.

- Почему? - удивился я. Я же его не обманывал, я и правда - автор, как видите.

- Не верится? - полувопросительным тоном сказал он, надеясь на помощь.

Я пожал плечами. Что тут говорить. Мне бы тоже не верилось.

- Докажи, - потребовал Петька.

- Каким образом?

- Ну, сделай какое-нибудь чудо.

- Да я уже сделал, - заявил я.

- Какое? - не поверил Петька.

- А что - не чудо, что Царь берет тебя с собой?!

Возразить на это было нечего. Петька и сам прекрасно понимал, что таких, как он, сирот сейчас в стране - тысячи. Всех не возьмешь с собой.

- А откуда я знаю, что это - ты?.. Нет, ты сделай чудо вот сейчас!

- Какое? - спросил я с готовностью.

- Ну, пусть вот здесь, - он указал на мокрую асфальтовую дорогу, которая вела нас наверх, - распустятся пять роз… Ой!

На дорожке неторопливо, но расторопно распускались цветы.

- Ой! - повторил Петька, ошалев. - Ой-ей-ей!

Дав ему понюхать и потрогать розочки, я сказал:

- Пошли! - и дернул его за плащ.

Мы вошли в здание, которое когда-то было сельсоветом, потом штабом полковника Блицкрига с кутузкой в подвале, а в будущем - сельничеством.

Все часовые нас пропускали, будто так и надо.

Царь тоже не удивился:

- А, это твой новый друг, который едет с тобой?

Потом, приняв на себя серьезный вид, добавил:

- Имейте в виду, через час выезжаем. Попрощайтесь с родственниками.

Мы поклонились и пошли к тете Вале снова пить чай.





Когда мы наконец сели в указанный Лиазик (хотя Петьке хотелось ехать непременно в БМП) и поехали, Петька спросил меня на ухо - машина была полна:

- Так ты правда-правда автор?

- Да, - прошептал я.

- И значит, действительно все можешь?

Я пожал плечами и ответил осторожно:

- В общем, да.

- И знаешь будущее? - продолжал допытываться Петька.

- Да я же не Бог. Кое-что знаю. Что придумал.

Петька помолчал, подумал.

- А что будет? - полюбопытствовал он.

- Ну, к примеру, будет покушение на Царя.

У Петьки глаза сделались квадратными.

- Как это?!

Генерал-адъютант на переднем сидении оглянулся на нас. Его глаза смеялись; он не слышал, о чем мы шепчемся, ему было просто весело глядеть на детей.

- Ну как, обыкновенно, - зашептал я. - Прогрессоры подошлют убийцу к Царю, но ты его спасешь. С моей помощью.

- Уф, - облегченно зашептал Петька мне в ухо, - а то ты меня напугал. Я уж думал, его убьют.

Он и впрямь испугался, даже вспотел.

- Я не сказал, что убьют, - с досадой заметил я, - а сказал, что будет покушение.

Тем временем мы выехали из Липок и небольшой автоколонной с БМП в голове и хвосте мчались по направлению к освобожденному Мглеву, где для Царя подготовили апартаменты в бывшем губернаторском доме (ранее - Доме Советов). Петька задумался. До него окончательно доходило. "Если он и впрямь автор, - тут он для наглядности посмотрел на меня, - то он может все. Как захочет, так и напишет. Поразительно, удивительно, изумительно!"

- Слушай, - наконец зашептал он. - А как ты читаешь мысли?

- Но ведь я же - автор, - повторил я. - Сам твои мысли придумываю, сам же некоторые и записываю. Как же я могу их не знать?

- Мыслей-то много, - сказал Петька совсем тихо.

- Ну, я же не все придумываю, а главные. Остальные только - догадываюсь.

Мы долго молчали, глядя как машины догоняют тени осенних облаков.

Петька пытался представить себе, можно ли все это придумать - все эти запахи, звуки и полутени… или что тут главное?..

- А если ты автор, значит, можешь все? - повторил он.

- Значит, - прошептал я.

Петька долго мучился, никак не решаясь задать мне один вопрос. Слишком многое зависело от ответа. Наконец он позвал:

- Автор!

Я прошептал ему на ухо:

- Зови меня Алешей.

- Почему?

- Привык.

Он опять замолчал. Где-то слева, за недалекой станцией Дно, пролегла линия фронта. Там был враг.

- Алеша! А ты вернешь мне папу?

Я глянул ему в глаза.

- Верну.

- Прямо сейчас?! - выдохнул он.

Мне не хотелось его огорчать. Но я сказал веско:

- Сейчас не время.

- Почему?! - взвыл Петька. - Я по нему соскучился.

Водитель поглядывал на нас в зеркальце. Все знали, что у парня увезли в плен отца, но парню страшно повезло: его вдруг приблизил к себе сам Самодержец.

- Сейчас есть более важное дело, - зашептал я.

- Какое это?! -возмутился Петька.

Я смерил его взглядом:

- Спасти Царя.

- А одновременно нельзя? - прошептал он упавшим голосом.

- Нет. Сюжет выйдет хуже.

- Угу, - сказал Петька, смирившись, и задумался о смысле жизни.


(начало истории про Хуаныча)

(продолжение про Петьку)

Хуаныч и Петька. Как размножаются одинокие птицы

Оглавление

[Spoiler (click to open)]Теперь интерес повествования переносит нас далеко на запад, в тихий городок на туманном севере Западной цивилизации. Небо здесь было в тот день серое, низкое, без этой легкомысленной прозрачности, намекающей на бездонность космоса и множественность обитаемых миров, похожее на ветхий, провисающий до земли матрац, будто сами мы, авторы, забылись на нем наглым забвением последних времен.

Привычная свинцовая тяжесть небосвода не омрачала обыденной нескучной суеты. Человечки сновали по улицам, катились в чистеньких иномарочных автомобильчиках, останавливались на перекрестках, заходили и выходили из благолепных, нетронутых укусами войны старинных зданий.

Наш оппонент, Василий Хуаныч Пугачев-Мескалито, упруго шагал по направления к Уральскому акционерному обществу, местный филиал которого располагался тут в небольшом особнячке на узенькой и кривой улочке, где можно не запирать дверей, уходя из дому. Наш киллер не смешивался с толпой и не выделялся из нее. Разве что редкая дама, обладающая большой личной силой, вдруг выхватывали из пестроты мира и провожала удивленным взглядом необыкновенно высокую и коренастую фигуру потомственного яицкого казака, украшенного спереди парой висячих усов. И все же для большинства встречных и поперечных наш герой совершенно сливался с фоном, в чем в данном случае и проявлялось таинственное действие охранительной темной силы, оберегающей смиренное величество мага от всяческих ему ненужных встреч.

До особнячка оставалось уже немного, когда дорогу героя внезапно преградило печальное шествие - и это имело свой смысл - катафалк с гробом медленно полз впереди бредущей процессии серьезных мужчин, женщин в черном и растерянных деток. Смерть унесла кого-то вдруг, осиротила остающихся.

Василий Хуаныч остановился, пропуская процессию. В их благополучном мире, любовно устроенном добрыми своими для добрых своих, фатальность смерти воспринималась с особенной жестокостью и, казалось, взывала к несправедливости судьбы. Почему?..

Кто дерзнет придумать, что думал маг? Невиновны те, кто не может помочь. Но печать вины лежала в глазах могущего на всех, кто поработил себя согласию унылой скуки этого рая.

Василий Хуаныч глядел на детей, усматривая на дне их растерянности пред загадкой конца - не притупленное о гранит родительской веры острие, жало природной воли, кончик шприца, полного пустоты. Маг умел привести его в действие. Но мир тек мимо, тек своим путем на недалекое кладбище, не замечая человека-камня у дорожки, ведущей к далекому Уралу.

Вот и дверь с вывеской на бужанском языке. Василий Хуаныч вдруг замер, как перед прыжком в пропасть… но поступил проще. Он обошел особняк, легко забросил свой организм в окно второго этажа и улегся на своем диване.

Покурил трубку с зельем, прислушиваясь.

Эта берлога вдруг стала постылой, как и слово "Урал". Катафалк закрыл проторенный путь, судьба уже бросила свой вызов, далекие барабаны Дороги уже зазвучали. Тот крейсер дал залп и в повисшей тишине зазвучал в натянутых вантах бакштаг. Мир изменился.

Маг легко поднялся, бесшумно вышел.

Его уже ждали или, вернее, поджидали. Воин в обычной одежде, но с самурайским мечем, как сжатая пружина, замер у дверей, в которые колдун не стал заходить.

Это был ученик мага, Виктор Плевелов. Это была любовь.

Заметив Учителя, он обомлел.

- Что ты тут, Витя?

Сглотнув, Витька доложил:

- Выполняю Ваше задание, Василий Хуанович.

- Которое? - Маг спускался к выходу.

- Вас убить.

Витька смущенно спрятал меч в безобидной формы футляр. Убить старого воина не из-за угла было, конечно, немыслимо - этому учил долгий и не всегда безболезненный опыт.

- Мне показалось, вы ушли… - пробормотал Виктор, покраснев.

- Именно, - заметил Хуаныч, выходя. - Мы уходим.

Они уходили навсегда.

- Ты готов?

- Всегда готов! - весело отвечал Виктор, приходя в себя.

Они шли по совсем пустынной улице. Куда-то делись все прохожие. Или это был сон?..

Виктор моргнул, и все стало как обычно. Василий Хуаныч шагал вперед, улица суетилась, но никто не видел двух мужчин, утративших человеческую форму бытия. Виктор созерцал.

Время было плотным, час за жизнь, час за новую жизнь. Когда-то невероятно давно, много-много дней назад, этот мир, мир обыденных радостей, успехов и неудач, был и его миром. Был единственно возможным миром. Следуя Учителю, он глотнул воздуха свободы, познал волю.

Они были вдвоем. Когда было так, никто, ни одна живая душа не дерзала выделить их из фона, пока Хуаныч сам не начинал контакт. (Не считая нас с вами, читатель.) И было - у Виктора на душе всегда легкость и необъяснимое бесстрашие. Как это описать тому, кто сам не испытал?..

Хуаныч мог все, устанавливая сам правила игры, - что могло бы грозить Витьке со стороны Вселенной? Кого бояться, пока ты с Учителем? Разве самого Учителя? Но Хуаныч не учил страху. Его мир был миром радости, воли. Он был тут суверен; субъект, а не объект. Он давал видеть себя, и это было знаком любви. И он не сердился: гнев - знак слабости, знак, что что-то в твоем мире - не твое. А слабость могла быть у него только добровольной, и это был бы знак великой любви. Когда Виктор думал об этом, ему иногда даже хотелось, чтобы маг слегка рассердился. Но это была одна из мыслей, которые не выражают вслух, разве что стихами.

- Слушай, Витька. Вот мы с тобой - кто?

- Воины, Василий Хуаныч, - оживленно отвечал Витька, догоняя Учителя.

Когда они дошли до перекрестка, зажегся для них зеленый свет. Так всегда было в мире Василия Хуаныча. Куда бы он ни шел - всегда был ему зеленый свет, и Витьке, да и всякому, кто волею судьбы шагал по его дороге, а не поперек. Такое правило. А если иначе, то это крупное событие, дорожный знак. И вдруг Витька понял, но не успел найти слов…

- А ежели мы воины, то у нас должен быть враг, так?

- Это - логика, Василий Хуаныч, - беспечно ответил Витька, двигаясь вприпрыжку, как мальчик, от стремительности Дороги. Под мышкой он небрежно держал футляр со смертоносной начинкой. Вопреки логике, никто не обращал внимания на мужика, шагающего вприпрыжку рядом с гигантским казаком. Потому что логика всякого мира в руках Хозяина мира. Витька слегка споткнулся на ровном месте.

- Ты мне скажи - так? - настойчиво повторил Василий Хуаныч.

- А кто это - "я"? - отреагировал прилежный ученик. Вдвоем с Хуанычем не было у Витьки "я", но было "Вы", Василий Хуаныч и Витька.

И вдруг он совсем-совсем понял. Если бы Учитель даровал ему такую любовь, что стал бы слабым даже до того, чтобы отчего-то слегка прогневаться, это значило бы, что отныне это их общий мир, и они навсегда вместе. Виктор вдруг задохнулся от слез. Учитель вел его к свободе.

У учителя тоже был когда-то Учитель, но выучиться до конца значило самому стать Хозяином и Учителем. Он Один и выше уже никого и ничего.

Виктор сел на асфальт и заплакал. Он боялся стать Один. Он еще хотел быть - ученик. Он еще не выучился. Он глядел на Хуаныча - в слезах.

Тот остановился и глядел, одобрительно усмехнувшись.

Витька понял новое, это и был - урок. И такие уроки были - их жизнь, их мимолетная, как весна, как юность, любовь. Они были - теперь - вдвоем, Вы поняли?..

Хуаныч двинулся вперед. Витька вскочил с земли и догнал его. Катарсис миновал, дело же было не в слезах!

- Вот ты с кем воюешь, Витенька?

- С Вами, Василий Хуаныч! - бодро рапортовал усвоивший новый материал ученик.

- А зачем? - экзаменовал Учитель.

- Чтобы Вас убить!

- Ну, зачем же меня - убивать? - недоумевал шутник Хуаныч, разводя руками на ходу.

- Чтобы Вас - не было! - весело отвечал молодой воин. Ведь до цели было так восхитительно далеко!

- Да за что же убивать-то, - задирал брови маг старый, не сединой, а часами войны.

- За мир! - отвечал экзаменуемый, уже зная, что он - победил.

- За-а ми-ир? - "удивлялся" экзаменатор, уже беря в руки зачетку.

- За мир во всем мире! - шутил Виктор-победитель, и вдруг его обдавало приятным страхом новой нешуточной мысли. Такова была в тот час, в тот век, структура ситуации: воин Виктор воевал Учителем, раз уж по текущей логике у воина должен быть враг. И это была - радость, как у ребенка, который борется с играющим отцом.

- А я с кем воюю? - продолжал свое шествие Василий Хуаныч.

- А Вы - с Царем.

- Это - сейчас. А вообще?

- Не знаю, Василий Хуаныч! А когда это - вообще?

Василий Хуаныч остановился. Витька прыгнул на шаг вперед и тоже остановился. Хуаныч похлопал его плечу:

- Думай, Витька, думай. Ты уже не в первом классе.

Впереди загорелся красный свет. Глядя на него, Витька думал. Понеслись машины. Водители и прохожие, вечные антагонисты, они слились в один мир, согласились в одну реальность. Учитель жил в отдельной реальности; однажды, много-много дней назад он вошел в судьбу Витьки, внедрился в его "общагу", как семя внедряется в живую землю, как живчик в клетку. И он вдруг вырос в глазах Витьки, и стал исполином, и Витька оказался в его реальности как плод во чреве матери. Мир Хуаныча был его домом, его материнским чревом, в котором он возрастал до ужаса непознаваемых родов, после которых ему предстояло остаться одному в новом мире, в своей отдельной реальности, в своей собственной, и может быть, повзрослев, зачать нового ребенка, младенца-воина, подобно матери выносить его. Витьке нравилось быть младенцем; кто не понимает этого, уже умер для Отца. А его отцом стал Хуаныч, и Витьке нравилось жить вместе с ним. Ему виделось, они тут хозяева, и не связаны никакими барьерами. Поверх барьеров, подумал он, и нашелся:

- Мы воюем с кулаками Великого Беспредела, Василий Хуаныч.

- Это - правильно, - сказал Василий Хуаныч твердо. Они зашагали вперед. - Кулак - наша опора по всему Беспределью! Отсюда - и до Урала. А потом назад!..

Какое-то время шли молча, переживая.

Виктор вспоминал безличное-несказанное.

Улочка, по которой они шли, выводила к реке. Асфальт вдруг оборвался, громоздились живописные камни. Над водой стелилась дымка. Орали чайки.

Далекие тамтамы дороги рокотали не то на Урале, не то в Севастополе, не то у снегов Килиманджаро.

Они стояли у воды. Не было слов и мыслей.

- Зажмурься, Витенька. Что это тебе напоминает?

- Море, Василий Хуаныч.

- Правильно, море, - Хуаныч стоял на берегу реки, закинув голову как капитан дальнего плавания. -Видишь паруса баркентин?

Виктор, зажмурившись, видел. Стоит только прислушаться, и начинаешь слышать звуки и голоса…

- А подойди, попробуй воду. Только не смотри.

Витька смело шагнул вперед. Замочил ноги, наклонился, попробовал.

- Пресная, Василь Хуаныч.

- Эх, Витька, где же вера твоя? Гляди.

Учитель поднял с земли камень и швырнул в низкие облака. Виктор долго зачарованно глядел вверх.

- Иди сюда. Дай мне руку.

Витька, счастливо улыбаясь, сунул казаку ладошку.

- Да зажмурься. Попробуем вместе.

Печально пели чайки.

- Соленая, Василь Хуаныч.

Виктор открыл глаза. Над морем восходило солнце. Небеса были лазурны и чисты. На пляже стояли грибочки для тени и переодевальные кабины. Курортный городок спал невдалеке.


(Продолжение)

Хуаныч и Петька. Кулак Великого Беспредела

Оглавление

[Spoiler (click to open)]- Здорово, Василь Хуаныч, - прошептал Витя.

- Воспой, - приказал воин. - Как ты думаешь, за сколько бы долетела до моря та одинокая птица, у которой тихий голос, и по компании она не страдает даже таких же птиц, как она, и голос у нее очень тихий, за сколько бы долетела до моря та чайка по имени Ионафан?..

Он говорил серьезно, почти печально

Виктор деловито разулся, развесил на камнях мокрые носки, походил туда-сюда по щиколотку в зябкой воде, пошептал…

- Готово, Василий Хуанович.

Он стал в позу и прочел:

- Над морем чайка носится,
Снует туда-сюда
Ей рыбки очень хочется
Всегда, всегда, всегда.

Учитель кивнул:

- Правильно, малыш! Рюхаешь. Орел. Кстати, жрать хочешь?

- Слегка.

Они пошли по пляжу в направлении города. Виктор был счастлив: это была его минутка.

Но Учитель молчал. Лицо его затуманилось, даже дыхание, казалось, стеснилось. Виктор дивился.

- Так с кем воюем, Витя?

- Не знаю, - признался Витя.

- Балда. Ты думай. Кто нам тиран?

Долго молчали. Началась набережная. На парапете ругались чайки. Витька обулся. Догнал Учителя. Витька думал. На границе разных миров всегда идет война, на то и кулаки. Мы или не мы - вот в чем вопрос. Кто сошел с ума - они с Василием или весь мир, поработившийся скукоте? Кто видит истину, а кто лишь сны? Или это одно и то же?

Я ли видел себя во сне бабочкой, или же бабочка видит себя во сне мною? Или все мы лишь игра чьего-то воображения? На эти вопросы не отвечают рассуждением, ведь речь идет о самых основах, которые принимаются или не принимаются на веру. Нельзя доказать, можно лишь дать бой или уклониться от него. Хуаныч был мастер того и другого. Кто может сразиться со зверем сим, или кто в силах ратовать с ним? Внезапно его осенило:

- Неужто с автором, Василий Хуаныч? - прошептал он, ощущая мурашки за плечами.

Учитель остановился, глядя в зыбкую даль. Было как-то тяжело. Что-то чужое надавило, вошло в их мир. Вошло властно, по праву. Это и было - война.

- Теперь-то ты понял, что такое - тоска воина? - искоса глянул Василий Хуаныч.

Нет, пока он не понял.

- А справимся, Василий Хуаныч? - спросил Виктор, заглядывая ему в лицо.

- Надо верить, Витька, - сказал Василий Хуаныч.

- Вот так взять и поверить?

- Это было бы слишком просто. - Хуаныч сурово, почти грозно, глянул на него. - Надо верить, понимаешь?

Витька ощутил непонятный страх перед ним. Но Хуаныч раскинул мощные руки и потянулся, хрустнув сразу всеми позвонками. Виктор вдруг приободрился.

- Пошли.

Василий Хуанович решительно зашагал в город.

Витька запрыгал рядом. Все вдруг обновилось и стало непонятным, таинственным как вначале.

Город просыпался. Попадались первые прохожие, проносились задрипанные автомобили. Они шли в гору, два ма-аленьких человечка, паутиной улиц заползавшие по отрогу горного хребта. Позади лежало огромное, если глядеть с высоты, море; впереди бугрились зеленые купола гор. Встало солнце и затопило светом все необозримое воздушное пространство.

Два нэзалэжных героя проходили мимо монастырской ограды. С улицы за огромной древней стеной видно было только золото крестов и куполов, человеческий фактор был незначительным. Судьба занесла нас с Запада уже в уставшую от революций Бужландию, в ее осчастливленную незалежностью Окраину. Дорога была пыльна, дома беспорядочны, прохожие поспешны. Неправильно понятый монастырь остался позади. На тротуаре ветер шевелил брошенную газету. Виктор выхватил заголовки: "На пороге ядерной катастрофы", "Партизаны взрывают стратегическое равновесие". Он не интересовался политикой и не знал, что недавнее наступление бужан и бегство шпрехеров объяснялось в газетах разворачиванием партизанской войны, из чего выводилась необходимость ужесточения режима на оккупированных территориях.

- Угадай, чем мы сейчас займемся?

- Убьем Царя, - не думая бухнул Витька.

- Хорошо, - после некоторого молчания произнес Хуаныч, чуть сбавив стремительность своего марша. - А куда мы его убьем?

- Прямо в сердце!

- Хорошо, - повторил Василий Хуаныч, еще сбавив шаг. - А где у него сердце?

Учитель купил пару беляшей и предложил один Виктору. Витька жевал и думал. Шли не торопясь.

- Сердце Царево в руке Божией, - вспомнил он.

Помолчали. Что-то зрело.

- Ладно, - сказал Василий Хуаныч. - Подумаем, как нам убить Царя.

- Да, как? - вторил Витька. Он не сомневался, что Учитель - сможет. Интереснее было понять - зачем?

- Знаешь план?

Витька не знал. Те ребята относились к ученику мага с большим пиететом, но о деле - ни полслова. Только с самим.

- Так вот. Меня перебрасывают в Бужландию через границу с Чухонией, в ставке наш человек. Во Мглеве мне сообщают место и время. Я уничтожаю охрану и ликвидирую Царя. Ну, как ты думаешь, можем мы так убить Царя?

- Наверное, нет, - сказал Виктор, вытерев пальцы и почесав в затылке. Все это было скучно, как детектив или игра с компьютером.

- Точно, что нет.

Василий Хуаныч совсем остановился.

- Почему?

- Потому что Тиран, конечно, знает все это.

- А что же делать? - спросил Витька деловито. Он не сомневался.

- Надо его "обуть".

- Как?!

Вместо ответа Василий Хуаныч стал голосовать машинам. Вот остановился новенький "Форд":

- Куда?

- К Царю.

- Чего?! - водитель не поверил ушам.

- Не годится, - решил Василий Хуаныч и сразу начал ловить другую машину.

Остановился неновый "Жигуль". Первый водила повертел у виска и уехал.

- К Царю, - твердо повторил Василий Хуаныч.

- Идет. Садись.

Залезли на заднее сиденье.

- Вам куда - наверх или в загородную?

- В загородную, - решил маг.

Он сидел в тесной машинке нахохлившись, глядя прямо перед собой.

- Так как нам его обуть, Василий Хуаныч? - тихо спросил ученик.

- Не знаю, - признался тот.

- Вот те раз, - удивился Виктор, начиная догадываться.

Шофер, не оборачиваясь, прислушивался к их разговору, истолковывая по своему. Ему послышалось "к Вратарю". Вратарь был известный в городе делец автосервиса.

Пошел длиннющий тоннель, освещенный неяркими после солнца фонарями. Водитель зажег фары.

Попалась встречная машина, у которой тоже горели фары.

- Что это тебе напоминает? - прошептал Василий Хуанович.

Толстенький шофер подозрительно глянул в зеркальце, предчувствуя.

- Ночь, - с готовностью отозвался Витька.

- Правильно! - Обрадовался Василий Хуанович, вынул из футляра меч и вдруг, распахнув дверцу, на всем ходу выпрыгнул из машины.

Потоком встречного воздуха захлопнуло дверцу. Водитель дал по тормозам. Виктор заметил в зеркальце его квадратные глаза. Машина встала.

Мужик вылетел из кабины и, больше не чуя под собою ног, бросился назад, пытаясь найти глазами изломанный труп. Виктор сидел неподвижно, ждал в одиночестве.

Шофер бегом вернулся, распахнул хуанову дверцу, заглянул.

На нем лица не было.

- Чего это?!. Куда это?!.

Витя молчал. Что тут скажешь?

Водила, опять озираясь, огляделся вокруг еще раз. Его маленький мир, вдруг ощутивший на себе удар Великого Беспредела, беспомощно колыхался, расширяясь в пустоту.

- Куда это он?!.

Он опять нагнулся к безучастному Виктору, как бы ища себе поддержки от единственной оставшейся человеческой души, и вдруг, захрипев, рванул ворот и повалился.


(продолжение)

Хуаныч и Петька. Неравный поединок

Оглавление

[Spoiler (click to open)]Несколько дней во Мглеве были для нас праздником. Нам разрешили пока что свободно играть в парке, примыкающем к губернаторскому дому, только чтобы являться вовремя к столу. Мы решили, что ничего страшного, если мы погуляем в лесу подальше от заботливых человеческих глаз, и переносились туда.

Петька вовсю наслаждался новыми возможностями, и я фантазировал вовсю. Между прочим, мы полетали над лесом, взявшись за руки - один Петька неодолимо боялся, хотя и пробовал.

- Да ты как во сне, - уговаривал я.

- Ага, во сне-то тела нет, одна душа!.. - смущенно оправдывался Петька.

Мы разговаривали со зверями и чуть-чуть с птицами. Как ни странно, самыми толковыми и приспособленными к дару речи оказались хищники, особенно крупные. Почему?..

- Они изначально были - почетный караул для человека!.. - догадался Петька. - И никого не ели без разрешения…

Петька пробовал превращаться в зверей, но ему не понравилось:

- Какой-то плоский становишься, - пожаловался он. Наверное, имел в виду - плоский душой.

Петька выпросил у меня пистолет и целый день требовал патронов. Усердно тренировался, сшибая сухие сучья с деревьев. Он прямо вцепился в свой пистолет, даже мне не хотел давать. Продукт войны. Мы до одурения играли "настоящим футбольным мячом". Наконец, Петька захотел, чтобы он мог попадать без промаха в брошенный камень. Я поспорил, и согласился, хотя это было уж совсем неправдоподобно: люди всю жизнь учатся, чтобы так стрелять.

- Да лучше, когда надо будет, тебе просто повезет…

Но было жалко отказывать Петьке.

Накануне покушения я ничего не стал говорить, чтобы хоть немного выспаться: у Петьки даже и в обычные дни была манера разговаривать после отбоя, пока не заснешь на полуслове - удивительно, как отец Петр это выносил?..

Около полуночи я проснулся. Полная луна глядела в окно. Было светло, будто в сумерки. Длинные тени беззвучно шевелились. Было очень тихо, только Петька посапывал рядом.

Я толкнул его. Он открыл глаза - даже глаза было видно в лунном свете.

- Что такое?

- Покушение на Царя, - прошипел я.

- Чего?! - Петька испуганно сел.

Я сделал знак: тихо!

- В данный момент - нет, но сейчас будет. Одевайся.

Мы торопливо оделись.

- Пистолет возьми.

Петька нашарил в тумбочке спрятанный пистолет и вооружился.

- Сними сразу предохранитель.

- Зачем?

- Стрелять надо будет быстро.

Петька сдвинул предохранитель и предложил:

- Может, ты будешь стрелять.

Мы бесшумно выбрались в коридор.

- Нет, - прошептал я. - Мне это не к лицу. Если мне надо будет, ему просто камень на голову свалится.

Мы двинулись к выходу.

- А часовые выпустят? - прошептал Петька. - Может, лучше было вылететь в окно?

- Они нас не увидят.

- Как это?

- Главное, тихо. Молчи. Пошли.

Мы осторожно пробрались мимо бдящих на страже Царя часовых. Те стояли по своим местам, даже не разговаривали.

Мы двинулись по дорожке парка.

- Теплынь, - удивленно сказал Петька, остановившись.

- Ага.

Ночь была чудная, будто летняя. Мы были одни.

Внезапно ухнула ночная птица и мы, сопя и толкаясь, бросились в кусты.

- Тихо, - грозно прошептал я. - Сидим.

Мы засели. Потянулись минутки.

- Приготовь оружие, - приказал я.

Петька повертел в руках пистолет и положил передо мной. Он вспоминал лихо отлетающие сучья и камни, разбиваемые в пыль, и мучился.

- Может, все-таки ты будешь стрелять? Твой же герой…

Я помотал головой.

Петька вздохнул, но пистолет не взял.

- Он сейчас придет.

- Угу.

- Его зовут Хуаныч.

- Угу. А может, его лучше подстрелят часовые из оцепления?

Парк тщательно охранялся.

- Нет. Он прыгнет из машины прямо сюда.

- Как это? - удивился Петька.

- Потом объясню. Тихо, он здесь.

Мы замерли. Где-то вдали звенел сверчок.

В лунном свете стал виден Василий Хуанович. Он будто плыл мимо, бережно ведя перед собою смертоносный клинок.

- Стреляй скорей, - прошипел я телепатически.

Петька не мог.

- Ну, стреляй же, а то он часовых снимет!

Петька зажмурился и выстрелил. Меч Хуаныча разлетелся вдребезги и в тот же миг на нас повалились деревья. Стали слышны звуки и голоса всполошившейся охраны. Я встал. Петька тоже встал.

- Что это было? - ошарашено спросил он в полный голос

- Хуаныч нас засек и хотел прихлопнуть, но все время мазал, - ответил я громко.

- Почему?

- Я все удары отвел на деревья.

Петька, нагнувшись, стал щупать порубленные руками мага, покореженные стволы. Я ждал.

- Пошли-ка домой, - сказал он, передернув плечами.

Мне тоже было не по себе. Мы пошли, но тут набежали взрослые.

Через два часа недоуменных вопросов, восклицаний и прочей суеты, когда мы уже устали повторять одно и то же, а нам все не хотели верить, так что я даже забеспокоился, не начнут ли в конце концов выяснять, а кто я, собственно, такой (это мы с папой шутим), а Петька начал засыпать на ходу, нас, наконец, отвели к себе и оставили в покое. Мы еще легко отделались от службы ГБ - благодаря хмурым и сонным экспертам, которые при свете полевого прожектора обнаружили на земле достаточно обломочков, осколочков и просто брызг металла, которые в главном подтверждали наш рассказ. "Найденный" в тумбочке пистолет Петьке пришлось отдать и он начал выпрашивать новый.

Мы улеглись.

- Ты ж все равно ни в кого стрелять не будешь!

- Ну, и что?

- Ну, и то. Зачем тебе пистолет? Ты же боишься сделать больно.

Петька помолчал.

- Может, когда-нибудь и решусь, - сказал он сумрачно. - Я теперь могу бить насмерть, чтобы было не больно.

Но пистолета я ему все равно не дал.

- Тебе Царь со временем подарит, - сказал я. - В награду за сегодняшний выстрел. Когда узнает, что ты бьешь без промаха.

Я встал, потушил свет и лег спать. У Петьки проснулось желание поговорить.

- Вообще-то, я не целился в меч, - решил признаться Петька. - Я стрелял просто в воздух.

- Может, и зря, - сказал я.

- Почему?

Я промолчал. Я встал и открыл окно.

Где-то в темноте звал сверчок. На Луну набежала ночная тучка, и теперь тусклая Луна пробиралась сквозь волнистые туманы.

- Ты его приговорил? - спросил Петька тихо.

- Скоро узнаешь, - пообещал я, укладываясь. Это прозвучало грозно. Петька притаился у себя под одеялом. Пользуясь этим, я стал засыпать.

- А почему я в меч попал?

- Ну, не мог же я допустить, чтобы ты совсем промазал.

Петька помолчал. И сказал виновато:

- Я хотел попугать.

- Вот и попугал. Пусть он теперь знает, что его пожалели.

Петька вздохнул.

- А кто он, Алеша?

- Колдун. - Сказал я. - Он придумал новый стиль борьбы

- Какой еще борьбы?

Сверчок замолчал, и мы оба прислушались к тишине. Наверное, там в траве кралась кошка.

- Ну, вообще борьбы. Он - воин. У верблюда два горба, потому что жизнь - борьба.

Мы похихикали.

- Солдат, что ли? - спросил Петька.

- Да нет. Это мы - солдаты, потому что у нас командир. А он так, воюет.

Петька не понимал. Он стал думать, кто у нас командир. Царь, что ли?.. Но он, Петька, бужанин, а значит, и подданный бужанского Царя. А я-то - русский.

- Командир у человека тот, кого он боится, - объяснил я в ответ на Петькины мысли.

Царя Петька не боялся. Хотя, конечно, боялся. Царь по своей воле казнит и милует, кого захочет. Конечно, боялся. Еще полковника Блицкрига боялся, что тот застрелит папу. Вообще Петька много чего боялся. Боялся один в темноте и летать телом, боялся сделать больно, боялся вечной муки за грехи. Меня он тоже не боялся, а так…

- Не чего, а кого боится, - уточнил я.

- А кого ты боишься?

Я промолчал. Петька понял, что я говорю о Боге. Мы замолчали и я опять задремал.

Петька думал о страхе. Почему надо бояться командира, он знал. Если не будешь бояться командира, то убоишься врага. Страх бьется только страхом. Это Петька знал по опыту. Не будешь бояться - никак не уклонишься от греха, хоть сколько себя убеждай. Не будешь бояться Бога - станешь бояться злых сил или вообще чепухи.

А у Хуаныча нет командира.

Петька решил разбудить меня.

- А как он прыгнул из машины?

- Отважно, - мрачно пошутил я, отворачиваясь к стене.

- Ты обещал объяснить.

- Потом объясню.

- А он не боится? - спросил Петька.

- Не-а. - Я зевнул.

Петька помолчал.

- И вас с твоим папой?

- Ни-ко-гошеньки!

- А чего это он? - спросил Петька.

- Он создал стиль тай-чи-пай-чуань. - объяснил я.

- Чего-чего? Какой Чапай?..

- Это по-пузаньски "Кулак Великого Беспредела".

Петька в темноте моргал, вспоминая покушение. Сверчок за окном опять осмелел. Наверное, решил, что кошка ему только показалась.

- А теперь мы спасем папу?

- Еще не время.

- Но ведь покушение-то совершилось.

- Все равно. Еще не время.

Петька Петрович повернулся на бок и оперся на локоть.

- Почему "не время"?

- Не торопи меня. Так надо для сюжета.

- Почему?

Было ясно, что он взялся за меня всерьез. Я долго молчал, слушая сверчка, и не решался объяснить.

- Вот спасем твоего папу, и надо будет прощаться. Книжку кончать.

Петька спросил шепотом:

- И ты сразу исчезнешь?

- Нет. Не сразу, - прошептал я, глядя в темноту.

Петька долго думал, пытаясь понять мою роль в этом мире.

- Но ведь тогда все исчезнет, - предположил он.

- С чего ты взял? Ничего не исчезнет. Я же все равно не могу придумать все про всех.

Петька стал думать все про всех. Он не мог. Но ведь кто-то должен думать обо всем. Петька стал молиться.

Я задремал. Петька потряс меня за плечо.

- А почему про меня пишешь?

- Мало ли… Я решил спасти твоего папу.

Если бы ты не захотел, папу бы не увезли шпрехеры при отступлении, подумалось ему.

Я ждал. Луна совсем исчезла.

- А можешь показать, что с ним происходит?

- Давай, покажу, что будет завтра. Смотри на ту стену. Чтобы ты до завтра не волновался.

УЧЕНИК БЕЗ СТРАХА И УПРЕКА

Стена исчезла. Перед нами открылась маленькая каморка без окон, освещенная электрической лампочкой. Мы прищурились с темноты. Отец Петр сидел на матрасе, брошенном прямо на пол. Петька тоже сел на своей кровати, разглядывая отца. Отец Петр выглядел усталым, даже унылым.

- А можно мне туда, к нему?..

Я помотал головой.

- Прохода нет. Это изображение.

Были и звуки, и даже запах затхлости. Стукнул засов. Дверь отворилась и показался Василий Хуаныч. Петька сразу узнал его могучие обводы.

Петька дернулся, я замахал рукой: сиди!

- Он его не того?.. - пробормотал Петька, глянув на меня круглыми глазами.

Я помотал головой:

- Гарантия.

Василий Хуаныч с ходу поклонился, сложил руки для благословения. Священник поднялся, сделал ответный поклон, дать благословение пока воздержался, но глядел приветливо:

- Здравствуйте.

Хуаныч убрал руки.

- Здравствуйте, батюшка, что ж не благословляете?

- А Вы какого исповедания?

- Православного.

- Вот как?..

Они стояли друг против друга; рядом с сухоньким отцом Петром Василий Хуаныч выглядел исполином.

- А кто Вас сюда прислал? - спросил отец Петр.

- А я сам к Вам пришел.

Отец Петр поднял брови.

- А как же Вас пустили?

- А меня тут знают.

- Вот как?.. - повторил отец Петр. - Видите ли, Церковь не благословляет сотрудничество с врагом.

- Так я человек, так сказать, невоцерковленный.

- А зачем Вам тогда церковное благословение?

Василий Хуаныч усмехнулся в усы. Ему понравилось такое начало.

- У меня к Вам конфиденциальный разговор, - сообщил он.

- Пожалуйста.

- Все, что будет сказано, останется между нами.

- Не могу обещать.

- Видите ли, я в разглашении не заинтересован, а Вас сегодня ночью наконец расстреляют.

Петька глянул на меня.

- Врет, - сказал я негромко.

Отец Петр моргнул, еле заметно пожал плечами.

- Ну, так чего же Вы хотите?

Хуаныч молчал, наблюдая.

- Да Вы не бойтесь, - посоветовал он. - Это не больно.

- Что - не больно? - спросил отец Петр, глянув ему в глаза.

- Как-то у нас с Вами не выходит разговор по душам, - заметил Василий Хуаныч.

Помолчали. Петька закусил губу.

- А Вы что, собственно, хотели? - вздохнув, спросил отец Петр.

- Понаблюдать. Разобраться.

- Что же, разбирайтесь.

Отец Петр шагнул к стене, за которой, по его расчетам, был восток, и, закрыв глаза, перекрестился. Преклонил главу.

Хуаныч наблюдал. Молчание затянулось.

- Любопытный у Вас сынишка, - заметил Хуаныч.

Спустя время отец Петр спросил, не оборачиваясь:

- Как он там?

- Где?

- Да, где он сейчас?

- Кто?

- А о ком же Вы говорили? - спросил отец Петр, помолчав.

- Когда? - долбил Хуаныч.

Отец Петр устало присел на свой матрац. Подумал.

- Если я скажу "сейчас", Вы спросите: "А когда это - сейчас?" - не так ли?

Василий Хуаныч начал прохаживаться по тесной каморке.

Священник сидел, прикрыв глаза. Спустя время он попросил:

- Был бы очень признателен, ели бы меня оставили пока одного.

- Не боюсь казаться дурачком, - заметил Хуаныч, присаживаясь рядом. - Притом мне плевать на признательность, Вы же в моих руках. Хватит с Вас и того, что я щажу Вашу личную слабость.

Отец Петр промолчал.

- Я вот гляжу на Вас, и думаю: вправду ли Вы все понимаете, или же просто Вам везет?

Молчание. Конечно, "просто везет" было в мире мага ценнее любого понимания.

- Ну, а если так, то чего же Вам бояться?

От него не укрылось, что отец Петр переживает, действительно боится смерти - и вправду хотел понять. Маг умел действовать просто.

Отец Петр долго-долго молчал.

Вот он открыл глаза и проговорил, как бы прислушиваясь:

- Может быть… Может быть, Вы и неправы…

И тогда маг поступил совсем просто. Он пожаловался.

- Мажу ведь, - сказал он мрачно. - Забыл, когда мазал. И вот - все время мажу.

В его мире то, что он попал мимо намеченной цели, было крупное событие, манифестация духа, стук судьбы. Открывалась новая глава жизни, и маг пытался разобрать незнакомые письмена.

- Скажите толком про сына, - попросил отец Петр.

Петька шмыгнул носом. Я покосился на него.

- Все в порядке с Вашим сыном.

- Где он?

- Там.

- Слава Богу. - Отец Петр медленно перекрестился.

Долго молчали. Маг переваривал новую информацию. Петька начал посапывать, приткнувшись к стене.

- Не понимаю, - сказал ученик Хуаныч. - Не улавливаю.

- Слава Богу, - повторил отец Петр.

- Какой смысл? Что это дает?

- Милость, - объяснил священник. Кто послужит Господу, получит милость и общение с Ним.

Но маг не знал такого страха. Он умел быть сильным и умел быть слабым. Но он не умел быть только слабым. Он не понял.

Василий Хуаныч усмехнулся. Он легко выковырнул из бетонной стены камушек и раздавил его в пыль двумя пальцами.

Отец Петр искренне изумился.

- Как?.. Как это у Вас получилось?..

Хуаныч с серьезным видом сколупнул еще камушек и повторил.

- Во дает, - прошептал Петька.

- А можно еще раз?..

Хуаныч терпеливо вытащил еще камушек…

- Простите, можно посмотреть?..

Отец Петр взял камушек, осмотрел, зачем-то примерил к стене, пожал плечами, поражаясь как ребенок и протянул…

- Простите, - перекрестил и отдал.

Василий Хуаныч взял камушек, нажал…

- Это доказывает только то, что Тиран на вашей стороне, - заметил он холодно, швырнув камень на пол.

- Слава Богу, - вновь повторил отец Петр. - Авторы на нашей стороне.

- Человеку служите? - осведомился маг не без ехидства.

- Бога боюсь и Богу служу. - твердо сказал отец Петр.

- А автор-то при чем?

- Автор - начальство. "Повинуйтесь всякому начальству…"

- Ладно, - холодно сказал Василий Хуаныч, подымаясь. - Человек перед Вами раскрылся, Вы и рады мораль читать.

Отец Петр наблюдал за ним снизу вверх, с искренним удивлением и вдруг симпатией.

- Простите, а пока Вы, так сказать, не закрылись, разрешите загадку: кто Вы?

Хуаныч искренне, с заразительным веселеем, расхохотался. Отец Петр невольно улыбнулся.

Хуаныч постучал в дверь. Отец Петр встал.

- Кстати, автор ваш - мальчишка лет 15-ти?

Отец Петр кивнул.

- Сыну около того. - Он решился спросить еще раз:

- Но на что Вы рассчитываете? Какие могут быть шансы?

Василий Хуаныч ответил очень серьезно: долг платежом красен.

- Не принимать ваших правил игры. Даже в шутку!

Дверь отворилась.

- Не чихайте до завтра, - бросил Хуаныч уходя.


(продолжение)

Хуаныч и Петька. Мышиная охота

Оглавление

[Spoiler (click to open)]- Ничего не понял, - сказал Петька в навалившейся темноте.

Он лег. Мы молчали, думая каждый о своем. Я думал как ему объяснить. А Петька думал о грозной опасности: если этот с кулаками Беспредела станет упорно метить в Царя, рано или поздно попадет. А я кончу книжку и уйду.

- А он не убьет Царя?

Петька уже начал раскаиваться, что забоялся выстрелить в мага.

- Да нет. Теперь и не сунется.

- А зачем он тогда к папе приходил?

- Проверить, можно ли играть с верой в меня.

- Как это? - не понял Петька.

- Ну, он ни во что всерьез не верит, а только играет с верой.

- Как играет?

- Ну, он поверит во что-нибудь, и исполняется

Петька в темноте удивленно моргал. Потом спросил:

- А как это у него получается?

- По вере. " Если скажет человек горе сей: ввергнись в море, и не усомнится в сердце своем, будет ему все, что ни скажет."

- Да нет. Это я понимаю. - Сказал Петька. - А как он начинает верить-то? Он что, получается, всемогущий? Взял и поверил?

- Да нет. Он ищет знака, - объяснил я. - Манифестации.

- Какой еще манифестации?..

- Ну, знака, что судьба - за него.

Это Петьке уже совсем не понравилось:

- Чего это она за него-то?.. - спросил он недовольно. - Судьба-то - это ты. Ты разве за него?

- Да нет. С чего ты взял? Судьба - это суд Божий. Судеб-то ого-го сколько, разве все придумаешь?.. - я вздохнул и признался - Но сюда-то его я привел. Насовал ему знаков, вот он и милости просим. Так бы он ни за что не полез.

- А каких знаков, - заинтересовался Петька.

- М-м… Э-э… Долго рассказывать. Начиная с того, как он связался с ихней разведкой. Обычно-то они, маги, держатся от всех властей подальше. Им это скучно, потому что воли нету. Потому что всякая власть - от Бога.

Петька, конечно, слыхал про это, но он был все же бужанин и не хотел поверить.

- Это ихняя-то от Бога? Вот наш Царь - от Бога, он Помазанник. А ихняя власть против нашей. Значит, и против Бога. У них там эта… демонократия.

Это надо было объяснить. Это Петька должен понять!

- Не говори ерунды. Все равно власть у них - от Бога. Потому Богу и судить их за то, что они обратили против Его Помазанника то, что Он им дал. Понял?

Петька хотел возразить, но я не дал:

- А если бы была не от Бога, то и судил бы не Бог, а тот, кто дал. Вот так-то.

Я задел Петьку Петровича за живое.

- Погоди, не путай меня. Если власть от Бога, то ее надо слушаться, так? А мы - воюем!

- Это точно. Во всем слушаться, кроме только, если она сама идет против Бога. А если требует противного Богу, то, конечно, не слушаться: ведь Бог дал власть-то! Если требуют противного Богу, значит, воруют! Но даже и в этом случае не надо противиться власти, ведь ее же Бог дал. Дошло?

- Дошло-то дошло. - спорил Петька. - Только если не противиться, значит, слушаться.

- А вот и не дошло. "Если не противиться, значит, слушаться"! Хитрый какой. Нет, Петенька, не противиться и не слушаться.

- Это как? - нахмурился в темноте Петька.

- Послушно принять кару за непослушание. Ведь Бог дал им власть казнить и миловать. Вот так-то!

Петька открыл рот, но тут он понял, что я прав. Петька был-таки православный, хоть и бужанин. Но смириться вот так запросто ему не хотелось.

- А как тогда воевать? Ведь против получается?

- Ага. Зато за послушание своей. Вот ты - ребенок, никто тебя и не просит воевать. Спи спокойно. А скажут воевать - изволь слушаться своей власти.

Петька сел на кровати.

- А как тогда папу спасать?

- Это уж моя забота, - отрезал я.

Тут Петька вспомнил, что я тоже над ним - власть. И притих.

- Алеша, а как же дядя Миша?.. - он говорил о Максе Зальцоре.

- А что? - не понял я.

- Ну, он же шпрехер? Он, правда, не военный. Но если от него потребуют воевать с нами, что ему делать?

- Если он соображает, что против Бога, то отказаться. Но если он из страха перед своей властью пойдет, то больше грех на том, кто посылает людей против Помазанника.

Петька задумался, вспоминая гуляющих по селу шпрехеров. Их Блицкриг держал в узде, и они никого не обижали.

- А многие идут вот так, за страх?.. - Да большинство.

- И как с ними?.. - Петька имел в виду, как же в них стрелять.

- Насмерть. Чтобы было не больно. Если нельзя обезоружить.

Петька опять стал думать про Хуаныча.Глаза совсем привыкли к темноте, но все равно без Луны почти ничего не было видно. Хуаныча нельзя обезоружить. На то и Беспредел.

Я закрыл глаза, но не спал, а ждал продолжения.

- А зачем ты все это устроил?

- Что именно?

- Ну, покушение… И вообще.

- Чтобы дать Хуанычу шанс.

- Царя убить?!

- Да нет. Познать истину.

Стало как-то зябко. Я встал и закрыл окно. Вот и лето прошло.

- А в тебя-то он верит?

- Да ни во что он не верит.

- А в себя?

- И в себя не верит.

- Так зачем он к папе приходил?

- Я тебе говорю: чтобы выяснить, можно ли играть с верой в меня.

- Ну, и что?

- Выяснил, что нельзя. А теперь спи давай. Завтра будешь ворчать, что не выспался.

- А нас не будут будить, - сказал Петька.

- Как раз наоборот, будут. Часа через два.

- Зачем? - Петька удивился.

- Военная тайна. Спи.

Петька помолчал минуту, потом не утерпел:

- Погоди. Никак не пойму. Если он в тебя не верит, почему говорит "Тиран"?

- Ну, он думает, что моя сила в вашей вере в меня. Если никто не будет в меня верить, то я и не буду автором.

- Ха! - сказал Петька.

- Вот тебе и "ха".

- А почему ругается?

- У нас с ним война.

- Как война? Он же в тебя не верит.

- Но вы-то верите! Спи.

Петька помолчал.

- Не пойму…

- Ну, он не верит, а я-то есть. Попробуй-ка не верить, если я есть. Вот и воюем. Кто кого переубедит.

Петька замолчал, а я задремал.

- Ха! - громко сказал Петька. - Значит, он верит, что ты - не автор! А ты говорил, ни во что не верит.

Я замычал. Я сказал:

- Петька, спи. Он ни во что не верит. Но он выбрал верить, что никакого автора - нет. Он так решил. Это - его война. Больше я ничего не слышу. Я уже сплю.

Я спал и ничего не слышал.

Петька все ворочался, думая о Василии Хуаныче и обо мне. У него было неприятное чувство, и он пытался себя понять. Чувство, будто я веду двойную игру. Какие-то знаки подаю Хуанычу. И отца никак не возвращаю. Он думал, думал обо всем и захотел плакать. Потом вспомнил, как я сказал "скоро узнаешь" и захотел спросить, но не решился будить. Он долго прислушивался в темноте к моему дыханию. Потом встал, зажег лампу на тумбочке и достал Библию. Открыл наугад и прочел в конце 3-й Книги Царств:

"И собрал Царь Израильский пророков, и сказал им:

- Идти ли мне войной на Рамоф Галаадский или нет?

Они сказали:

- Иди, ибо Господь предаст его в руки Царя…

И позвал Царь Израильский одного евнуха и сказал:

- Сходи поскорее за Михеем, сыном Иемвлая…

И сказал Михей:

- Жив Господь! я изреку то, что скажет Господь… я вижу всех Израильтян, как овец, у которых нет пастыря… я видел Господа, сидящего на престоле Своем, и все воинство небесное стояло при Нем по правую и по левую руку Его; и сказал Господь: кто склонил бы Ахава, чтобы он пошел и пал в Рамофе Галаадском? И один говорил так, а другой иначе; и выступил один дух, стал пред лицем Господа и сказал: я склоню его. И сказал ему Господь: чем? И он сказал: я выйду и сделаюсь духом лживым в устах всех пророков его. Господь сказал: ты склонишь его и выполнишь это; пойди и сделай так.

И сказал царь Израильский:

- Возьмите Михея и отведите его… посадите его в темницу и кормите скудно хлебом и скудно водою, доколе я не возвращусь в мире.

И сказал Михей:

- Если возвратишься в мире, то не Господь говорил через меня.

И сказал:

- Слушай, Весь народ!".

Петька понял, что это ему знак от меня. Он поглядел на меня, но я спал, закутавшись с головой, только нос наружу. Петька стал думать.

Когда-то его смущала мысль: если Господь все знает, то зачем спрашивает. Отец объяснил: если бы Господь всегда проявлял свое всемогущество, с Ним никто не смог бы общаться. Поэтому Петька не удивлялся, когда и я, автор, чего-то спрашиваю или переспрашиваю: иначе же невозможно разговаривать.

Конечно, если бы Господь просто хотел погубить царя Ахава, то Ему не нужно было бы никого ни о чем спрашивать. Зачем же этот совет с духами, да еще не только с правыми, а еще и при участии левых?

Тот лукавый дух, который вызвался обмануть царя Ахава, очевидно, не знал, что все это будет открыто самому царю: глупо же предлагать обмануть того, кто присутствует при совещании.

Это был для Царя шанс, понял Петька. Если бы Ахав поверил пророку Михею, не погиб бы. И для всего народа шанс: уклониться от этой войны, хотя сам царь ведет в бой, уклониться, потому что эта война для царя - гибель. Хотя бы и в темницу. Но царь не поверил, хотя ради него целое совещание в мире духов. Не использовал свой шанс.

Петька прочитал о ранении и смерти Ахава, и ему вдруг стало жалко Василия Хуановича, что я с ним играем как кошка с мышкой.

Петька выключил лампу, лег на кровать и стал плакать в подушку, но тихо чтобы меня не разбудить. Он вспомнил, как кот играл с мышкой у него на глазах. Он никак не хотел убить несчастную мышку, как Петька ни просил его, а только ужасно мучил ее. Садился безразлично, даже глядел в сторону, пока изуродованная мышь, вообразив, что ей дали волю, из последних сил тащилась, чтобы спрятаться под плиту. В последний миг он бросался и вонзал когти, вытаскивая ее к себе. Петька хотел отобрать мышку, но видел, что она уже не выживет, а только дольше промучится. Тогда он решился добить мышь, но не смог.

Петька от воспоминаний совсем разревелся. Может, надо было добить Хуаныча? Он мысленно наводил пистолет и… корчился, сдерживая рыдания. Он стал молиться о спасении души несчастного мага. Наконец он уснул.


(продолжение)

Хуаныч и Петька. Загадка бужанской души

Оглавление

[Spoiler (click to open)]- Подъем! - крикнул адъютант Царя, распахнув двери. - Подъем! Быстро одеваться! Сейчас выезжаем!

Я глянул на часы - половина четвертого. Мы кое-как оделись и поплелись во двор. Была темень. Петька ворчал, что не дают спать. Но приказ есть приказ. Залезли в машину. Появился Царь в форме рядового, только погоны были особые. Кратко переговорив с комендантом, приветливо кивнул нам и сел на переднее сидение. Поехали. Царь кратко назвал водителю какой-то населенный пункт.

Петька спросил:

- А куда мы едем?

- На позиции, - сказал Царь.

- А зачем?

- Я - по делам. А вы - чтобы удовлетворить законное любопытство.

Мы приободрились. Но ехать было неблизко, и мы успели еще поспать. Машину несколько раз останавливали патрули. Обычно Царя узнавали в лицо, но в сумерках водитель предъявлял какие-то документы. У нас сложилось впечатление, что Царь специально не показывается, чтобы нагрянуть вдруг.

Пошли перелески. Рассвело. Несколько раз мы проезжали через какие-то войска, и мы с Петькой с любопытством разглядывали громоздившуюся в отдалении боевую технику. Но машина неслась все дальше.

Наконец мы въехали в какую-то деревушку, остановились у просторной избы, как видно, штаба. Мы вышли. Возникло движение: узнали Государя. Из дверей выглянул сонный полковник, увидев Царя, поспешно спрятался. Через минуту оттуда выскочил бодрый генерал и, подбежав, начал рапортовать. Царь сделал нам знак не мешать. Мы отошли, немного постояли, обозревая скопление боевой техники невдалеке.

- Пошли, посмотрим, - предложил я.

- Давай.

Мы шли прямо сквозь расположение охранной части ПВО, созерцая частицу бужанской военной мощи. Боевые машины безмолвно давили на воображение. Вообще-то их здесь было немного, не то, что под Липками у Блицкрига. Людей почти не было видно. Редкие воины охраны лениво курили, по походному развалившись на броне. Царь явно путешествовал инкогнито. На нас солдаты поглядывали равнодушно, будто мы тут гуляли каждое утро.

- А что тут делают эти солдаты? - поинтересовался Петька.

- Папа говорит: загорают на отморе.

- А почему папа, а не ты?

Я пожал плечами.

- Он говорит, что загорают.

- Где говорит?

- У нас. - Я махнул рукой куда-то вверх.

- Понятно. - сказал Петька. - А почему они загорают?

- Кто? - спросил я передразнивая Хуаныча. - Солдаты.

- Где? - не сдавался я.

- Тут. - сказал Петька.

- А где это - тут?

- В твоем воображении, - нашелся Петька.

- А где мое воображение?

- А почем я знаю. - резонно заметил Петька. - Я же сам - тут. Тебе там виднее. А где?

Я почувствовал, что зарвался. Один Бог это знает, а мы все - тут.

- Они тут просто отдыхают от боев, - объяснил я.

- А танки зачем? - спросил Петька, заглядывая под брюхо Т-300.

- Они охраняют тут "Верблюда". А в основном отдыхают.

- На охране? - не поверил Петька.

Я кивнул. Мы с интересом рассматривали и даже щупали тут всякие непонятные, но явно кем-то там глубоко продуманные металлические штуки. Петьке даже на минуту захотелось стать конструктором.

- А можно посмотреть на него? - Петька имел в виду секретную установку, которую все называли "Верблюдом".

- Как хочешь. Но близко подойти все равно не удастся.

- Почему?

- На нем здесь сосредоточено все внимание. Если я напишу, что нас не заметили, выйдет совсем неправдоподобно.

- Кстати, а почему на нас внимания не обращают?

- Так. - Я махнул рукой. - Кто думает: так и надо, может, сверху разрешили. Мало ли. И это правда. А кто просто не обращает внимания. Но "Верблюд" - другое дело.

У Петьки чувство уважения к закону боролось с любопытством. Закон есть закон, но мы же - вместе. А я же - автор. Повыше бужанских законов.

- Ну, и пусть нас заметят, - сказал он наконец.

- Как хочешь, - повторил я. - Но все равно руками не потрогаешь.

- Ну, давай хоть издалека.

Мы вышли из расположения техники и двинулись к небольшому лесочку, где был замаскирован "Верблюд".

- Ты же имеешь право, - успокоил себя Петька.

Я кивнул. Петька стал думать о праве и вообще о власти. Потом он заметил:

- А все равно некрасиво, что солдаты на боевом дежурстве "загорают".

"Быть тебе военачальником", - подумалось мне.

- Ну, должны же люди отдыхать. Это у блицкригов с охраной ПВО напряженка, а мы-то на своей земле. Вряд ли тут что…

- Ну, и пусть не лезут. - Заметил Петька. - А почему мы уходим от войска?

- Его специально держат чуть в стороне от прочей техники, чтоб не демаскировать. А то засекут со спутника и дадут из дальнобойной пушки. Фронт-то рядом…

- Жалко, мы не на фронт. Я уж думал, мы совсем на позиции…

- Да Царь бы нас не взял… Мало ли…

Помолчав, Петька заметил:

- Так он может плюнуть по снаряду.

- Только по крупному. А мелкий - может опоздать. Поздно замечает.

Мы шли по зеленой, уже прихваченной осенью высокой некошеной траве. Под ноги лезли то невидимые кочки, то ямки. Приходилось идти медленно, чтобы не спотыкаться.

- Хорошая штука - "Верблюд", - заявил Петька.

- Это откуда посмотреть. Хорошая-то хорошая, только если бы его не было, то и войны бы, может, не было.

- Почему?

- Ну, не лезли же они на вас тридцать лет назад. Хотя беспорядка тут было куда больше. Почему? - спросил я и споткнулся. - Потому что не было хорошего ПВО. А без хорошего ПВО они вас боялись. Ракеты же.

Петька стал защищать "Верблюда":

- Зато все стало на свои места. А то они нас без конца путали миром, дружбой и жвачкой. "Новый порядок, новый порядок, мир без войн"!.. Добрые такие. А теперь нам расхотелось бузить и понадобился Царь.

- Для вас, бужан, война и разруха - родная стихия. - Сказал я. - Это папа так шутит. На самом деле, конечно, мир все-таки… Если не бузить против своих же.

Петька задумался. Мы подходили все ближе к "Верблюду", аккуратно замаскированному от "неба".

- Только нормальная война, - ответил Петька. - Чтобы глаза в глаза. А не такая, когда тебя долбят сверху, а ты ничего не можешь сделать.

- Как в начале, - сочувственно сказал я.

Петька глянул на меня, отвел взгляд и сумрачно кивнул.

Когда он вспоминал начало войны, он начинал ненавидеть прогрессоров. Большая часть ПВО оказалась вне игры, и амерчане с агликузами, выиграв войну за превосходство в воздухе - сказался развал в стране - делали что хотели, не давая бужанам головы поднять. Под их прикрытием шпрехеры взяли огромные территории, с высокомерным превосходством легко подавляя героические попытки сопротивления. Появление Царя было чудом. То, что Царю удалось из ничего создать вначале маленький фронт - было огромным чудом. Все висело на волоске, в лучших национальных традициях. Паникеры опять успели похоронить Бужландию и даже разделить шкуру неубитого медведя. Все это было свежо в Памяти Петька, но он пока даже в мыслях не решался задать мне один вопросик… В конце концов сверху виднее….

- Дальше нельзя, - напомнил я.

Мы остановились в сотне метров.

- Хорошая штука, - упрямо повторил Петька, с фанатическим благоговением рассматривая установку. "Верблюд" и правда чем-то напоминал верблюда.

- Теперь повоюем, - сказал Петька.

Мы сели в траву возле огромной одинокой березы, украшенной почему-то муравейной кучей.

- Папа меня однажды спросил, - заговорил я. - Какое оружие самое сильное?

- Ну?

- А как ты думаешь?

- Может, "Верблюд"?..

- Нет, власть, - сказал я.

- Не понял.

- А вот и подумай.

Петька подумал.

- Без власти любое войско - толпа. Толпа избирателей или толпа грабителей. Думаешь, почему там, на Западе, все так запищали от страха, когда появился Царь?

- Ясно, почему.

- А вот горцы - они воины храбрые, но войско у них - слабое.

- Просто маленькое, - возразил Петька.

- А почему маленькое?.. Ага, вот то-то! А на западе порядок, потому до сих пор держатся. Но войне теперь скоро - конец. После нового нашего наступления Царь изволит согласиться на переговоры, и ничегошеньки они от нас не получат. Еще скажут спасибо, что отпустили домой подобру-поздорову, а не провожали до самых Марденбургских ворот. Вот так-то вот.

Петьке хотелось, чтобы война поскорее кончилась, но не хотелось отпускать миротворцев подобру-поздорову.

- А без власти ничего не будет. Ни оружия, ни войска. - Продолжал я. - Потому-то власть - самое сильное оружие. Вспомни, кто в истории был всех страшнее? Это самый Брус Ли, или Хуаныч? У кого больше власти было, вот кто. Ваши Цари были всех сильнее, пока вы не разбузились. А без власти вы стали не народ, а одно недоразумение. У вас же, у бужан, кроме власти ничего по-настоящему прочного и са-мо-быт-ного нету!...

Петька шмыгнул носом. Хоть и ребенок, а он уже догадывался, что это - правда.

- Друг за друга вы не заступаетесь. Каждый живет, как ему вздумается, никто на соседа не смотрит, полная свобода быта (это мягко говоря, а говоря грубо - бескультурье). Своего вы не бережете, в чужом толком не разбираетесь… Вот только научились книжки писать, да тут как раз стало некому читать…

- Чего ты ворчишь? - сказал Петька. Он подумал, и добавил. - Есть у нас еще кое-что. Ого-го какое прочное. Дед бил-бил, не разбил, баба била-била, не разбила…

Он передразнивал мою ворчливую интонацию. Он говорил о Церкви. Я прикусил язык. Дед были коммунисты, баба - знамя либералов. Петька повторял чужие слова. Возразить было нечего, но я возразил:

- Во-во. Хороший пример. Много народу к вам туда ходит? Отец в алтаре, ты на клиросе, дядя Паша - это народ. Так?

Чтобы не поругаться, мы замолчали. Петька упорно любовался "Верблюдом", а я подполз к муравейнику. У муравьев не было власти, но каждый сам знал, что делать, и притом любил это самое делать. Выходило складно. Прямо коммунизм.

А Петька думал о власти.

О подполз ко мне, чтобы мириться. Он понимал, что люди - не муравьи, каждый - как мир. Вот и разбредаются в разные стороны. Без власти.

- А зачем он отрекся от престола? - спросил Петька. - Двинул бы войска и подавил мятеж. Или не мог? Пожалел?..

- Мог. Он потом горько жалел. Видел, что делается с народом. Легче было бы подавить.

- А зачем тогда?

- Ему Бог повелел.

- Зачем?! - у Петьки задрались брови.

- Чтобы вас наказать. Чтобы узнали, как оно - без настоящей власти. Ну, и как? Нравится?

Петька надулся и замолчал. Как будто он виноват. Он же не бузил.

Обижался он недолго, но я после бессонной ночи клевал носом и успел спокойно подремать.

- А можно посмотреть, как он плюет?

- А? - сказал я, просыпаясь. - Папа говорит, что нельзя.

- Почему?

- А я почем знаю? Говорит, нельзя. Ему виднее.

Петька, не понимая, моргал.

- А ты чего спрашивал-то? - поинтересовался я.

- А ты не слышал? - Я заснул, - сказал я, и зевнул.

- Почему нельзя посмотреть, как он плюется?

- Я говорю, почему нельзя посмотреть, как он плюется?

До меня дошло, о чем речь.

- Нам с папой не хочется оставлять сиротами амерчанских деток только для твоего удовольствия.

- А если ракета?

- Эй, духи, вы чё тут торчите?

Мы обернулись и вскочили.

Подходил морпех невысокого роста, но весьма коренастый. Видно было, что загорать ему не дали. Видно было, что нас в лучшем случае вышибут вон из расположения, предварительно хорошо напинав и надавав по шее. Он был ниже Петьки, но глядел сверху вниз. Петька здорово струхнул. Даже у меня засосало под ложечкой.

- А ну-ка ложись, - скомандовал воин.

Мы оторопели.

- Ложись, команда была.

Мы проворно легли. Теперь ему было удобнее смотреть сверху вниз.

- Ты, шланг, - сказал варяг длинному и тощему Петьке. - Какого вы тут хрена торчите?

- А что, нельзя, что ли? - дерзко пролепетал Петька в траву.

Морпех обомлел от такой наглости. Я воспользовался моментом и, приподнявшись с земли на правах автора, "объяснил":

- Мы ищем, где выспаться.

Варяг моргнул. Следовало бы вразумить нас без лишних слов, но он ощутил что-то… Присутствие власти. И воздержался.

- Так чё, на "Верблюде", что ли, откидываться? если он харкнет, мокрого места не останется, - объяснил он миролюбиво, обращаясь ко мне. Я поднял Петьку на ноги. - Валите на котел.

Я знал, где замаскирован "котел".

- А тут нечего воздух портить, - добавил он официальным тоном.

Мы проворно двинулись к котлу, чтобы зря не раздражать царева слугу.

- Что-то он не больно-то выражается, - тихо проворчал Петька, не оборачиваясь, когда мы отошли на приличное расстояние.

- А что?

- Нецензу-урно. - Петька сделал гримасу.

- Это еще что, - сказал я, не оборачиваясь. - Вот он сейчас чешет в затылке и дивится, чего это он сегодня такой мягкий?.. Разомлел на "отморе"?…

Петька сморщил нос и фыркнул.

- Зато он за тебя кровь проливает, - заметил я.

Петька кивнул. Но сказал твердо:

- А все равно. Ругаться - грех.

- Ты-то в Церкви вырос, как и я, а он знаешь где?..

Петька помолчал.

- А он верующий?

- На войне все верующие, только по большей части не сильно, а слегка.

Петька начал думать про морпеха. Бужанское воинство теперь представлялось ему какой-то толпой, компанией загорающих хулиганов. Он то пыхтел с досады на свой крайний испуг, то морщился. Шпрехеры в Липках казались и то культурнее.

Петька и правда вырос в Церкви. Отец Петр долго служил до липкинского храма в глухой, позабытой бужанами деревне, на пустом приходе; телевизора они, конечно, не заводили, и большой мир Петька узнавал из книжек, притом далеко не каких попало. Его папа, человек мягкий, наказывал его нечасто и нестрашно, а растил в страхе перед Богом. Потому наводящая испуг властность воина была переживанием свежим и неприятным. Мы дошли до "котла" и улеглись поспать. Тут никого сейчас не было, но были мы далеко не первыми и не последними, судя по сену, брезенту от дождя, старым тряпкам и даже драным матрасам.

- Что это такое?

- Это - котел.

- А что значит "котел"?

- Это реактор.

- Ух ты! - Петька вскочил. - А как тут с радиацией?

- Ну, по инструкции подолгу тут находиться не положено, но об этом давно все позабыли. Фронт же.

Это новое проявление бужанской анархии совсем опечалило Петьку. Я показал ему рукой: ложись!

- Да тебе вовсе нечего беспокоиться. Ты точно ни рентгена лишнего ни получишь.

- Почему?

- Как автор обещаю. Твое здоровье представляет большую ценность для бужанского народа, - торжественно объявил я, глядя на него снизу вверх.

- Почему это?! - возмутился Петька.

- А вот потому это, - ехидно ответил я.

- Ты надо мной не смейся, - грозно сказал Петька, подумав, что я как-то тонко намекаю на его унижение перед варягом.

- Я не смеюсь, - сказал я. Но его важность передо мной была такой забавной, что ему показалось. что я все-таки смеюсь.

Мгновение помедлив - автор все-таки! - он храбро бросился на меня, мы упали с котла и стали весело кататься по земле. Я был старше и сильнее Петьки, но он был настырнее, и я решил в конце концов сдаться. Петька с победоносным кличем уселся на меня и…

- Тихо ты, - прошипел я. - Сейчас еще кого-нибудь разбудим, и если я напишу, что нас не тронули, выйдет неправдоподобно.

Петька тут же присмирел, озираясь.

Но никого не было, и мы чинно залезли на свое место.

- А почему на войне мало сильно верующих? - спросил Петька через некоторое время, - ведь тут смерть рядом.

- А сильно верующий боится смерти не так, как вечной муки.

Мы замолчали. Петька все думал о напугавшем нас солдате. Сквернословие-то смертью не грозит, а грозит вечной мукой. Невозможно представить себе сквернослова во Свете.

- Да ты зря на него дуешься, - сказал я в ответ на его мысли. - Он же охраняет "Верблюда" твоего любимого. Мало ли кто вот так подберется.

- Вот и надо охранять, а не загорать, - проворчал Петька, - чтобы никто и не мог подойти.

Я слегка обиделся за бужанскую армию.

- Да если б не я, ты бы ни за что не подошел. Сам же просил меня подойти. "Ну и пусть заметят! Ты же имеешь право!" - передразнил я, - мы нарушили закон, чего ж теперь ворчать.

- А запугивать-то зачем?.. Сказал бы по человечески…

- Да ты что! - возмутился я. - Он должен был арестовать или пристрелить при сопротивлении!

- Ну, арестовал бы по… человечески. Мы ж не будем сопротивляться.

Петька представил себе, как нас вежливо провожают в штаб. Арестованных. А там - Царь. Тут выясняется, что мы - свои. Все радуются. Так он себе представил.

- Ты рассуждаешь, как шпрехер какой-то. Будь мы с тобой на западе, где люди живут как написано в законах, я бы с тобой вообще никуда не полез. Что ж мне нарушать законы, я же автор, сам же и придумываю ваши правила! Или для тебя вносить поправку к конституции?.. Если, мол, Петька гуляют с Лешей, на них Конституция не действует, так, что ли?

Петька слегка ошалел от моего напора.

- Погоди, что ты разошелся… Кстати, они там в тебя и не верят!.. На Западе.

- Вот именно. Вот и не пойду я туда гулять по ихним законам.

- Ну, и не ходи. Чего ты?.. - утешал меня Петька. - да и не имеют над тобой власти никакие тут законы, не хочешь - не исполняешь.

- Не-ет, Петька. - сказал я спокойно. - Я их придумал таких законолюбивых, я и не буду нарушать их законов. Просто гулять я туда - не пойду. Пусть они целуются со своими законами и живут без автора. Пусть себе верят, что они - настоящие. До поры, до времечка… Вот так пусть будет.

- Конечно. - Поддержал Петька, льстиво покивав головой, - а ты будь тут с нами. Ты же за нас.

- Ага. - Сказал я совсем спокойно. - Вот теперь-то ты понял своего морпеха?

- Нет. - Удивленно сказал Петька, сообразив, что я разыграл какую-то сцену. - Ничего не понял.

Я помолчал, мысленно попросил папу объяснить. Я и сам-то ничего не понял, чего это я.

- Ага, - сказал я. - Вот то-то и оно, что живет этот варяг не по законам.

- Ну? - подбодрил меня Петька.

- Он подчиняется чувству. Чувствует власть, понял? А законы - пыль. Сегодня одни, завтра другие. Жизнь в законы не сунешь. Вот потому у вас - Царь. Которому закон не писан, а только Бог над ним. Страшный. Который с него спросит, как он тут свое отцарствовал. Понял? Система гибкая, как сама жизнь.

- Ну? - повторил Петька, начав что-то просекать.

Я еще помолчал, сосредоточившись, чтобы понять, какие слова говорить.

- А что он такой страшный, - продолжал я, - так он и должен таким быть. Очень страшным, чтоб враг трепетал. Перед такими варягами.

- Я ж не враг?.. - не понял Петька.

- Вот почему блицкриги из твоих Липок без боя драпали? Знаешь? Эти морпехи просочились через фронт и уничтожили целое звено ПВО. Три "Кобры". Одновременно, в одну ночь. Между прочим, били врукопашную, хотя их было в десять раз меньше. Но в темноте кто тут разберет? Шпрехеры только ах-ах!.. Дальше наши под прикрытием авиации прорвали фронт и создали угрозу окружения для целого корпуса. Ну, корпусом-то можно драться в окружении, хотя и рискованно. Наши под Москвой в 41-м специально оставались в окружении, причем батальонами, даже ротами. И долбили немца в тыл, пока там, впереди, не ударили контрнаступление. Но эти не решились идти на риск. У них там ходят слухи о страшных зверствах над пленными.

Петька поморщился:

- Да наверняка чушь это. Разве что отдельные случаи…

- Вообще чушь. Но вот они этого знать не должны. Пусть считают вас дикарями. Такие слухи ползут во время всякой войны с бужанами. И будут ползти. Потому что они вас не понимают. Загадка бужанской души. Так что от этого страшного морпеха они и драпали. Понял?

- Что-то понял, - сказал Петька, помолчав.

Мы оба чувствовали присутствие какой-то большой мысли, но не схватывали.

- Ты понимаешь… - сказал я. - Такие народы, как ваш, не образуют сильных государств. Вот оно что. Тут тайна.

Я помолчал.

- А ты его зря испугался. Ты же со мной. А я у вас тут - власть. Он это почуял. Безо всяких законов.

Петька вздохнул. Пожалуй, благодарно. Мы замолчали. Мое вдохновение иссякло.

Я нагреб под себя побольше кем-то скошенного и принесенного на котел сена и стал засыпать. Петька почуял это, и взял инициативу в свои руки.

- А если лучшее оружие - власть, - начал он, - то как они там, бедные, с демократией своей?

Я тяжело вздохнул. Потом зевнул.

Потом сказал:

- Да им там много власти не нужно. Народ культурный. Уважают каждого полисмена и пользуются взаимностью. Верят во всемирно-историческое торжество законов. Штрафа на полном серьезе боятся, до бледности. Чтобы людей до такого состояния довести, их надо триста лет жарить на кострах. А вы, бужане, необузданные. Чтобы в страх привести, нужна власть ого-го какая. Тем более ваших горцев. Нужно, чтобы был человек, которого слово - жизнь или смерть. Бумажкам этим никто не поверит. Законам. Да вы бы ни за что не создали бы такого огромного государства, если бы не страх Господень.

Вот, слово было наконец сказано. Вот начало премудрости. Я почувствовал свой долг перед Петькой выполненным и собрался было спать. Но надо было добавить еще пару слов:

- А если власть даст слабинку - все, пиши пропало. На ваше горе. У других таких же необузданных народов есть хоть всякие родовые-племенные традиции. Но это ма-аленькие народы. Может, и вы такими будете.

Петька погрузился в размышления над моей философией, а я, пользуясь этим, уснул.

Петька почуял наконец связь между нашим вселенским разбродом и нашим Царем, и это его немало утешило. Но он не уснул, а стал думать про Царя. Он растолкал меня и спросил:

- А как он узнал?

Мы оба устали от всех этих происшествий, разговоров и "пророчеств" и держались из последних сил.

- Кто узнал? Чего узнал? - мужественно спросил я.

- Как он узнал, что Богу угодно нас наказать безвластием?

- В страхе узнал. Он же Помазанник. Если будет поступать против воли Божией, ему за это страшная кара. Он боялся ошибиться и просил открыть.

- И Бог открыл отречься?

- Да. Если кто боится Его Самого и просит открыть, Он всегда открывает. А если не боится - может и премолчать: решай сам, как хочешь, вот тебе на то твоя воля.

Петька подумал. Он вдруг понял.

- Это здорово, - сказал он замирающим голосом. - Кто боится Его, тому Он и командир.

- Ага, - сказал я. - Здорово. Мне тоже нравится. А кто не боится - свободен. Гуляй себе в дураках. До поры до времени. Хочешь поумнеть - бойся. А не хочешь - не надо. Как Хуаныч.

Петька вспомнил про мышку и расстроился.

- А может, ты дашь ему еще шанс?

- Да он больше ни за что не сунется. Он же грамотный. Два раза на одни грабли не наступит.

Петька шмыгнул носом.

- Петька, бесполезно. Он понял, что имеет дело со страшной, неодолимой силой. Против которой - ну никак.

Петька удивился. Для него я не был "страшной" силой. Ну, автор. Друг.

- Он кинулся к твоему папе выяснять, можно ли приспособиться и самому меня приспособить, решил верить, что - нельзя. Будет обходить за километр.

- А пусть он передумает, решит, что можно приспособиться.

- Приспособиться-то можно, а вот приспособить нельзя. Играть с верой нельзя. Нельзя применять "скрадывание".

- Это чего еще?

- Это когда не верят, а от полной веры не отличишь ничем. Искусство такое. "Скрадывание". Нельзя применить. Хоть где можно. А с тем, кто тебя придумывает, нельзя. Он же сам придумывает, понимаешь?

Петька размышлял. Я в отчаянии понял, что у него терпения больше, чем у меня самого по сюжету. Я собрался с силами.

- А как он объясняет? - Петька был неспособен это понять. По молодости.

- Кому?

- Себе.

- Да никак, - выдохнул я.

Петька не мог представить себе. Ему нужно было ясно представить себе, чтобы успокоиться. Петьку беспокоила участь Хуаныча.

- Ему это неважно. - сказал я. - Сила есть. Налицо. Объяснения излишни, вредны. Ослабляют.

- Сила есть, ума не надо? - сострил Петька.

Мы похихикали. Потом Петька прикусил губу и обругал себя.

- А ты его привлеки, замани знаками. Зайди с другого конца, не показывай силу. Или пусть он подумает, что ошибся, что тебя можно одолеть. Сделай ему эту… манифестацию. Вразуми его. Пусть он поверит, что ты и правда - автор…

- Сюжет выйдет хуже. - Сказал я следом за папой. Тяжело было в этом признаваться. - Не такой глубокий. Пусть он идет до конца своей дорогой. Что делать из него клоуна. Взрослый же человек.

- Вот именно, - сказал Петька.

Я задумался. Петька ждал-ждал и вдруг провалился в сон.

- Стой. - Он внезапно сел, расширив глаза. - А ты, когда я тебя спросил про "Верблюда", ты тогда правда не знал, что я у тебя спросил, или просто притворялся для сюжета?

- Правда не знал. Я же спал.

- Но ты же должен знать, что вы пишете! Как автор!

- Вот именно. Как автор-то я знаю все, что мы написали. Даже гораздо больше знаю. А как герой - знаю только то, что надо для сюжета. Как и ты.

- Что, у тебя раздвоение личности? - пошутил Петька.

- Да нет, не личности, а сущности.

Петька не понял и опять лег. Я поразмыслил, и решил объяснить. Я понял, как усыпить Петьку.

- Папа говорит, что личность у меня - одна. Это я сам. Невозможно обратиться ко мне, как к герою, при этом не обращаясь ко мне, как к автору

- Ну?..

- Зато можно не давать мне спать как герою, а я при этом буду отлично высыпаться как автор. Или наоборот.

Петька понял намек и слегка надулся.

- Так что сущности у меня две - автор и герой. Как герой я тоже знаю больше, чем как автор. Всего же не придумаешь. Понял?

- Петька сонно покачал головой.

- Папа говорит, изучай православное Богословие. Тогда все эти авторские нюансы легко поймешь. Вот Христос - Всеведущий, Всемогущий Бог, и Он же - Тот Самый Христос - ограниченный немощный человек. Умерший на Кресте страдавший человек. Не пострадал как Бог. Две сущности, притом совсем-совсем разные. Это ведь не одно и то же - Бог и человек. Так?

- угу.

- А личность - одна. А в Боге Личности - Три, а Сущность - Одна. А еще вернее, Она неисчислима. Выше чисел - один, два… Единая Сущность. Называем - Бог. Хотя у него нет постоянного Имени. Или, вернее постоянное Его Имя - это Слово. Сам Бог. Личность. Одна из Трех. Тот Самый Христос, который родился на нашей планете, на Земле, где и мы с папой родились. Родился как человек. Не всегда был, но стал человеком. Всегда был и будет Богом. Который все и сотворил, что было не всегда. А я как автор - человек, и как герой - человек. И героем был не всегда. И автором стал не сразу. Гораздо проще же понять.

Все. Петька спал крепким, беспробудным сном. Я устал пророчествовать. Говорить то, чего не могу умом своим детским понять. Я…


(продолжение)

Хуаныч и Петька. Вещий камень

Оглавление

[Spoiler (click to open)]Я проснулся от песни. Начало я не слышал, но и так знал. Вначале было вот что:


Открывались молодцу три дороженьки
Возле Камня вещего над Урал-рекой.
А тому ли молодцу мать-земля узка
Всю навек отдай ему - на душе тоска.

Пока мы спали, на котле собралось несколько солдат. Нас не тронули - вы понимаете, почему. Там уже давно загорание кончилось, здесь попрятались те, кто увильнул, справедливо рассудив, что Царя все равно не посмотришь, а послужить еще успеется… Война же… Кто-то тренькал на невероятном инструменте - бужанской балалайке. Да, война совершала с людьми удивительные вещи… Патриотический ренессанс…

Мне ли добру молодцу век горбатиться
День-деньской пахать-копать за копеечку?
Той ли силе силушке жизнь постылая,
С горькой чашей песенка разунылая?

А песенка была ой не унылая… Умел петь варяг, не только бить насмерть, чтобы было не больно. Умел сделать и сладко, и больно живой душе своим голосом.

Мне ли доля вольная, да удел лихой
Разудалое житье, да раздольное?
Ай, тому ли молодцу - да тюрьмы дрожать?
Той ли буйной силушке от судьбы бежать?
Ой ты, воля вольная, Беспредел лихой!
Лейся жисть раздольная… пополам с тоской!
Небесам глухим-пустым камни зло кидать,
Чаши гнева-ярости, вечной муки ждать.

И мелодия вдруг взлетала к небесам и звучала каким-то невероятным былинным маршем.

Или жизнь короткую на земле прожить?
Ту ли буйну голову за Царя сложить?
Тропка узкая ведет, да недлинная.
Ай, молва плывет-слывет, да былинная.
Той ли красной кровушкой мне грехи омыть?
Той ли русской долюшки мне причастным быть?
Ой, тропа недлинная, тропка воина.
Чаши вечной Божией удостоена.

Вот и Петька наш уже не спал, слушал песню. Петька любил эту песню. А все полюбили ее, как приперло по-настоящему.
И была долгая-долгая реприза…

Ой, открылись молодцу три дороженьки…
Возле камня вещего над Урал-рекой…

И повисла тишина. Я дал знак, и мы ушли по-англикузски, не попрощавшись. Никто не видел, как мы ушли.

Через минуту Петька вдруг остановился, лег на землю и стал слушать. Я лег рядом. Что-то громыхало вдали.

- Что это? - спросил Петька шепотом.

- Это наши разворачиваются, для наступления. "Небо"-то - ку-ку!

Погода была пасмурная, без просветов.

- А когда оно будет?

Я огляделся и сказал страшным шепотом:

- Завтра!

- А шпрехеры знают?

- Они ждут через неделю, по сообщениям своего резидента.

- Какого резидента?

- Который у нас в ставке.

- Ух ты! - сказал Петька. - А почему он им врет?

- До сих пор Царь хотел наступать именно тогда, но сегодня вдруг передумал. Генералы недовольны, говорят, невозможно успеть подготовиться как положено. Царь говорит: постарайтесь как возможно и наступайте как получится, а они ропщут.

Петька представил себя на месте Царя. Генералы ропщут, говорят, не успеть. Они же специалисты. Как можно тут настаивать на своем решении?

- А почему он так решил? Он знает про резидента?

- Нет. Не знает и даже не подозревает. Его подтолкнул Хуаныч. Кстати, забавно, но они учились с резидентом на одном курсе. Так что тут все неслучайно. Так папа говорит. Сегодня ночью Царь проснулся и начал размышлять о наступлении. А тут Хуаныч устроил шум. А Царь уже больше не спал. И он почему-то решил срочно наступать.

- А правильно решил?

Мы мяли ногами обреченную осеннюю траву. Раньше Петьке бывало жалко даже траву… Ну, косить там. А особенно живые деревья. Но потом он прочитал у кого-то из святых отцов, что как в человеке есть и неживое (вода), живое чувствующее и живое нечувствующее, так и в природе. Растения как ногти и волосы. Растут, но их совсем не больно резать. И он теперь безжалостно мял траву, чтобы ходить.

- Да. Правильно, - ответил я. - Сейчас внезапность важнее. Они побегут.

- Угу. - Петька начал мучиться одной мыслью, а потом скзал твердо:

- А может, резидента лучше прихлопнуть?

- Нет, - сказал я. - Жалко. Он вообще хороший. Не за деньги. Но неверующий. Он пока не разобрался, но честно пытается. Если его сейчас прихлопнуть, погибнет вовеки. А если оставить в живых, может поймет, где правда… Хотя пока не знаю. Кроме того, им все равно конец, никакой резидент теперь не поможет. Войне скоро конец.

Петька вздохнул и спросил:

- Алеша, а тебе сколько лет?

- Четырнадцать, я ж тебе говорил.

- А там, у вас?

- Когда я тебя только начинал придумывать, было двенадцать, а когда закончили, уже тоже четырнадцать. А что?..

У Петьки рождалась мысль. Какая-то сложная мысль, которая не помещалась в голове целиком, а только по частям. Но между частями обнаруживались связи.

- Слушай, а я - нормальный?

- А что, ты сомневаешься? - улыбнулся я.

- Ага. Ну вот, я хожу, а ребята "канают" или там "хиляют". Я разговариваю, а все "базарят". И вообще…

- Скорее уж наоборот, - заметил я. - Ты нормальный…

- Ну я же бужанин, - сказал Петька. - Чего я такой хилый? Ты и сам сказал: рассуждаю как шпрехер…

Я понял, что глубоко обидел его, и от неловкости весь напрягся. А Петька не противился моему слву, он честно старался переварить…

- Ну, например, солдаты Суворова. - начал я утешать Петьку. - Не базарили же они. Что, были ненормальные? Наоборот, они боялись Бога, как и ты. Потому и на врагов наводили ужас. Были для них непознаваемым, как Тот, Кто их вел. Кстати, сам Суворов в детстве был хилым. Как мы оба. А он с этим войском ни одной битвы не проиграл. Он говорит: "Бог нас ведет, Он - наш Генерал". И это он правду говорил. Потому что боялся Бога, что ответит Ему за солдат. Потому ему открывалось, что делать. И солдат не погибал, а восходил к Вечному Свету. Знаешь, какая это была армия? Теперь у вас сотая доля той мощи. Он отсупил только один раз - по приказу Потемкина. Помнишь?

Петька помнил. Он любил читать по русской истории. И по бужанской. Он кивнул.

Но это его не успокоило. Он не мог себя представить в роли командира. Даже когда случалось играть в войну - а последний год они прожили в Липках, где было с кем играть - он избегал роли командира, боясь ответственности. вдруг не так скомандуешь, и кто-то погибнет из-за твоей ошибки. Нет, бужанам не нужны такие хилые петьки. А нужен тот, кто не боится стать причиной, взять на себя ответственность! Он вспомнил по ассоциации кусок нашего разговора.

- Слушай, а ты чего такой умный?

Я затруднился с ответом.

- В каком смысле?

- Ну, ты иногда такие вещи говоришь, что я вообще, - он сделал тук-тук по голове. - Даже вспомнить не могу. Я и сам как-то умнею с тобой. Говорю-говорю, умно говорю, а ничего в голове не остается.

- Когда надо, всплывет, - пообещал я.

Шмыгнул носом и признался,

- Да это не я говорю, а папа через меня. Я и сам-то, - я сделал тук-тук. - Пророчествую. Нич-чё не понимаю, что я тебе такое говорю. Я и вопросов-то твоих иногда не понимаю…

- Во-во, - покивал Петька.

- …к чему ты это говоришь? - продолжал я фразу. - Дурачки мы с тобою. Я папу спрашиваю, он мне подсказывает, что говорить. А то просто диктует, если вообще… Ему ужасно нравятся наши разговоры. Он говорит, я ж не виноват, что у вас пока умишко слабый. Вам бы все пиф-паф. Это он так говорит. Не я. - Виновато сказал я Петьке.

Петька положил мне руку на плечо и мы побрели дальше. Горемыки.

А Петька стал думать про папу. Моего.

- А он все время за нами следит? - спросил Петька опасливо.

- Да мы ж все вместе пишем. По согласию. Я соглашаюсь. Он умеет переубеждать.

Петька хмыкнул.

- Да нет, словами, - сказал я. - А то бы я и писать не стал.

- Тогда понятно…

Что было Петьке понятно, он и сам не понял. Вопрос-то оставался. Ничего было не понятно. Даже сам вопрос. Петька напряг ум. Понял, что спросить.

- А как вы все это решаете?

- Что решаем?

- Ну… - Петька хотел сказать помягче. - Судьбы людей. Как это вы так распоряжаетесь?

Я помолчал.

- Ну, мы ж вас придумали. Если б мы не распоряжались, то и не придумали б.

Петька вздохнул.

- Все равно. Я бы не смог. Страшно как-то. Люди же. Живые.

- Ну, сначала, когда я вас придумывал, вы были гораздо проще. Только Царя я не придумывал. Потому он получился сразу. А папа стал все усложнять. Сам бы я никогда не решился на это. Чтобы распоряжаться судьбой людей, которые все понимают. А теперь у меня вариантов нету. Куда мне деваться-то? Я же должен папу слушаться.

Петька представил себя на месте папы. Все равно непонятно.

Мы вышли на дорогу и двинулись к деревушке.

Пока мы гуляли, туда собралась куча машин, видно, на военный совет. Стояло даже несколько вертолетов. Наверное, тут собралось все командование этого фронта. Это было интересно и непонятно.

В расположении охраны наблюдался теперь образцовый порядок. К "Верблюду" было не подойти. Только "Котел" оставался в тени.

- Пусть тебе папа сам про это скажет. Перехожу на прием.

- Чего? - не понял Петька.

- Папа говорит: тебе неудобно командовать, ты чувствуешь себя не вправе. Так и все нормальные бужане. Потому-то у вас всегда приходят к власти ненормальные. Это такая национальная особенность.

- А Царь? - не поверил Петька.

- Нет, Царь-то как раз нормальный. Но он же помазанник Божий. Куда ему деваться-то? Он перед Богом ответит, если не будет властвовать, притом по воле Божией.

Я помолчал и добавил:

- А без Царя будет у вас командовать Блицкриг. Который не смущается ответственностью. Считает вполне естественным, что он над вами - господин.

- Почему это?! Ты ж говорил "конец войне"!..

- Вот именно. Войне-то конец, а народ в Церковь не ходит. А "канает" себе мимо. Еще неизвестно, как у вас дело повернется.

- А у вас? - полюбопытствовал Петька.

- Что - у нас? - не понял я.

- Ну, там, в России?

- Про нас ничего не знаю. Власти не сужу. Но Царя у нас нет.

- И как вы?

Я пожал плечами.

- Нормально. За все слава Богу.

Петька поразмыслил и деловито посоветовал:

- А вы выберите.

- Ну, кто ж выбирает Царя! Он же Помазанник. Божий. Его Бог выбирает.

- Так выбирали же.

- Ну, наверное, можно. Если единогласно. Вряд ли все-то ошибутся. Только вряд ли все и согласятся, что вот такой-то и есть наш Царь. Не представляю.

Петька задумался о России. Это было немножко забавно. Я отвернулся, чтобы он не видел моего лица. Мы входили в деревню.

- А что же делать? - спросил он серьезно.

Я тоже ответил серьезно.

- Покориться власти, какую Бог дал. Может, Он пожалеет нас за покорность и подарит опять Царя?

- А вы там тоже такие... вроде нас?

Я махнул рукой.

- Хуже. Вы-то можете хоть оправдываться, что мы с папой не так про вас придумали... А нас-то Сам Бог сотворил.

- Какое ж это оправдание? - возразил Петька. - Вы же придумали нас как Богу угодно...

- Да ты что! Царь - он Помазанник, и то допускает ошибки, когда решает сам от себя... А мы...

- А вы, когда пишете, всегда спрашивайте Господа, что писать. Молитесь!.. - убежденно посоветовал Петька. - Мы же за вас молимся...

Я спрятал от него глаза.

Мы уже подходили. Из штаба выходил Царь во главе целого сонма военных.


(продолжение)

Хуаныч и Петька. Развязка

Оглавление

[Spoiler (click to open)]Назад возвращались уже не одной машиной, а с целым бронеэкскортом. Всю дорогу до дома Петька упорно молчал. Он вспоминал своего папу, но не плакал.

Отец сейчас сидит в конуре на полу, света дневного не видит, а мы гуляем. Разъезжаем на машинах, философствуем. Распоряжаемся судьбами.

Как только мы остались одни в своей комнате, Петька предъявил ультиматум:

- Либо сейчас же спасаем папу, либо я разревусь.

Я немедленно согласился.

- Ладно. Сейчас. Только дай ему с Хуанычем договорить.

- А они сейчас разговаривают?

- Нет. Но скоро начнут. Пусть они поговорят как положено, а то придется наше прошлое переделывать.

Петька удивился.

- М-м? А куда денется то, что было?

- А никуда. В печку. Значит, и не было.

Мы долго молчали. Этот день склонялся к вечеру, уходил навсегда.

Небо все не рассасывалось, скрывая от спутников перемещения бужанских войск. Хотя те уже почуяли что-то.

Да и вообще чувствовалось, что что-то тронулось. Нам велели неотлучно быть дома до особых распоряжений. Обещали, что скоро организуют нормальные школьные занятия.

У меня было чемоданное настроение.

- А можно еще посмотреть? - спросил Петька. Он имел в виду сегодняшнюю сцену с Хуанычем, которую я показывал ему вчера.

Я молча кивнул.

Стена исчезла.

Отец Петр сидел, закрыв глаза Хуаныч прохаживался по каморке.

- А почему он "Хуаныч"?

- У него Папа - мексиканский кактус, - пошутил я.

- Как это?!

- Шучу. На самом деле Хуан - значит Иван.

- А почему?

- Ну,как... Иван - Иоанн - Йоан или Ян - Джоан или Джон - Жуан - Хуан. Дон Хуан значит дон Жуан. Или просто Иван.

Петька вглядывался в лицо Хуаныча. Пожал плечами:

- А почему не Иваныч?

- Надо.

- А почему?

- Папа говорит: нет пророка в своем отечестве.

- Хуаныч - пророк, что ли? - удивился Петька.

Я засмеялся.

- Где как!

- Был бы очень признателен, если бы меня оставили пока одного, - попросил отец Петр.

Хуаныч уселся рядом с ним.

- А они нас не услышат?

- Нет. У нас односторонняя связь.

Мы молча следили за повторной сценой.

- Ты мне не ответил, - вспомнил Петька. - Ты дашь ему шанс?

- Трудно это. Легкомысленно для него. Ему лучше с достоинством удалиться. Чтобы не оскорблять чувства тех, кто таким всерьез покланяется. Пусть их Бог судит. Не наше это дело. Это я опять. - Добавил я. Он уже замечал, когда я говорю не от себя, а то, что положено. Длинно получается. Умно. Читать, наверное, трудно. Детям. Младше тридцати. Говорить легче - особенно не врубаясь.

- А ты заморочь его знаками, - все гнул свое Петька. Ой, трудно не уступить.

Я пожал плечами. Все мы долго молчали.

- Может быть... Может быть, вы и неправы... - мягко сказал отец Петр.

И мне стало жалко мага, попавшего в безвыходную безболезненную мышеловку собственного гордого одиночества-всемогущества. Ведь нет выхода, понимаете? В принципе нет - изнутри его мира. Это ж ЕГО мир. Так-то вот.

Страшно впасть в руки Бога Живаго.

- Мажу ведь, - пожаловался Хуаныч.

- Ладно, - сказал я. - Дам шанс. Ради одного человека, который его очень любит. Даже не хочет стать всемогущим, если один.

Петька засопел. Я глянул на него. Его глаза блестели. Надо же! Как пожалел наше создание...

- Кто это? - спросил Петька, улыбнувшись мне.

- Виктором зовут. Талантливый писатель.

Петька кивнул.

- Но имей в виду: если он и в этот раз не захочет понять, что он - выдумка... Если выберет волю, а не истину. То ему останется одно - плюнуть на все и впасть в нирвану.

Петькино лицо затуманилось:

- Почему?..

- Слишком сильное потрясение. Коан называется. Или дзен. Или там чань. Я не помню. Да это и неважно, они там наугад называют. Хотя не все.

- А ты не давай ему впасть в нирвану. Он же в твоих руках. Твой же герой.

Я помотал головой.

- Пусть впадает, если не хочет. Мы никого не заставляем, иначе замысел узкий.

- И что с ним тогда?

- Совсем ничего. Пустота. Будто ничего и не было.

- А потом?

- И никакого "потом". Будто и нас с папой не было.

Петька глядел на Василия Хуаныча.

- А совсем потом?

- А совсем потом - Суд. Страшный.

Мы замолчали. Я вздохнул. И Петька вздохнул.

Мы стали ждать. Время шло. Я думал про Петьку, а Петька думал о Боге. Потом он устал думать.

Время все тянулось. Когда взрослые надолго замолкали, Петька ерзал от нетерпения. Только сцену с раздавливанием камней смотрел с живым интересом. Я даже сострил:

- Хочешь еще раз посмотреть?

Петька помотал головой. Когда Василий Хуаныч удалился, отец Петр повернулся к востоку и, по-видимому, молился.

- Ну?! - Петька даже подпрыгнул.

- Давай, - сказал я.

- Что "давай"? - не понял Петька.

- Давай освобождать.

- Давай! А как?

Я замялся.

- Не знаю, - сказал я виновато.

- Как - не знаешь?! - возмутился Петька.

- Как герой - не знаю, - сказал и под взглядом Петьки Петровича начал оправдываться. - Ну, я там вначале хотел устроить целое побоище, а папа не хочет. Говорит, выйдет либо неправдоподобно, либо жестоко. Недостойно. Мы же авторы, а не...

- А ты тайком! Ведь папу же надо спасать, - сказал Петька возбужденно.

Я сделал гримасу.

- Тайком не буду.

- Давай как-нибудь.

Все. Дело шло к развязке.

- Скажи, как, и сделаю, - предложил я решительно.

Ни мгновения не сомневаясь, Петька предложил:

- Пусть он просто окажется там, - он показал рукой. - В соседней комнате.

Стенка возникла.

- Пошли.

Мы вышли в коридор и постучали в соседнюю дверь. Я сказал:

- Молитвами святых отец наших, Господи Иисусе Христе, Боже наш, помилуй нас.

Ответом было пока что молчание.

- Он там? - спросил Петька.

Я кивнул. Петька сам постучал и повторил молитву.

Подождали. Я вновь постучал и произнес...

Молчание.

- А он там? - усомнился Петька.

- Аминь, - ответил наконец отец Петр.

Я перевел дух и отворил двери. Петька влетел в комнату и облапил отца Петра.

Я чинно вошел, прикрыв двери и попросил благословения.

- А это мой друг! Он автор! - завопил Петька, не отрываясь от папы.

- Как - автор? - спросил отец Петр несколько растерянно.

- А вот так, автор! - вопил Петька. - Он решил тебя спасти!

Я несколько съежился.

- Тогда пусти-ка меня, - сказал отец Петр сыну.

Петька наконец освободил ему руки. Я поклонился и принял благословение.

- Пойдемте, - пригласил я вежливо.

Мы вышли из этой комнаты прямо в домик священника в Липках. Когда-то здесь была церковная и кладбищенская сторожка. Отец Петр, кажется, уже не удивлялся.

Петька радостно уселся на свою кровать.

- Пойдемте, сходим к тете Вале, а то она беспокоится о вас, - предложил я.

- Пойдемте! - Петька с готовностью вскочил.

- Минуточку, - попросил отец Петр, обращаясь ко мне.

Я кивнул. Отец Петр шагнул в красный угол и стал класть земные поклоны перед иконами. Мы переглянулись и стали делать то же самое.

Скоро мы запарились и остановились, священник продолжал, не обращая внимания на нас. Может, благодарил Господа за спасение, а может, просил вразумить, не сон ли это?.. Не хотим выдумывать. Это - его дело.

Мы на цыпочках вышли из комнаты.

- Давай, покажу наш дом.

- Давай.

Мы старательно облазили весь дом. Потоптались перед закрытой дверью, где молился отец Петр. Петька тихонечко вздохнул и сел на корточки у двери.

Наконец отец Петр вышел. Петька вскочил, хотел опять заключить его в свои объятия, но постеснялся. Отец Петр взъерошил ему волосы и спросил у меня:

- Так Вы действительно автор?

Я развел руками.

- Да, - выдохнул Петька.

- Тогда я к Вашим услугам, - заявил отец Петр. - Идем к Валентине?..

- Может быть, Вы хотели вначале зайти в храм? - вежливо предложил я.

Отец Петр поразмыслил и ответил:

- Нет, не хочу суетиться. Там ведь все в порядке? - Я кивнул. - Надо успокоить Валю, Вы правы...

Он помедлил секунду, и добавил:

- Излишне говорить, как я благодарен Вам, и...

Он приложил руку к сердцу и низко поклонился.

Я растерялся, тоже поклонился и, кажется, покраснел. Сияющий Петька взял меня за руку с таким видом, будто это он меня придумал.

- Ну, пошли!

Мы вышли с кладбища за церковную ограду и двинулись вниз по узкой улочке, по которой не так давно подымался к храму профессор Макс Зальцор, которого Петька прозвал дядей Мишей.

Невидимое солнышко клонилось к закату.

Мужики на улице остолбеневали, редкие подходили за благословением:

- Здравствуйте, батюшка. Давно ли из плена?

- Да вот... - отвечал отец Петр, кланяясь и благословляя.

Женщины хлопали глазами и начинали шептаться:

- Батюшка, и меня благослови.

Так что наше шествие к тети Валиному дому продолжалось довольно долго. Уже недалеко от цели нас догнал сельничий - мастное начальство.

- Отец Петр! Какими судьбами? Давно ли?

- Только что, - улыбнулся отец Петр, подавая благословение.

- Здравствуй, Петька. А это твой друг из свиты?

Я торопливо кивнул. Петька открыл рот, но я на минуту лишил его дара речи.

- Ну, что там? - спросил у отца Петра любопытный сельничий.

- Где?

- В ставке. Вы же оттуда?

- Вовсе нет.

- Вот как? А ты, Петька?

Петька раскрыл рот и пожал плечами.

- Вот так да! - почему-то обрадовался сельничий. - А наверху знают о Вашем освобождении?

Отец Петр пожал плечами.

- Сам Царь-Батюшка о Вас беспокоился. Вы сообщали в район?

- Только что вернулся. Еще не успел.

- А-а... Так я побегу звонить. И в благочиние дам сигнал, - крикнул он уже на бегу.

- Не беспокойтесь, - запоздало сказал отец Петр.

- Петенька! - потряс воздух Тети Валин возглас, и вот уже она сама спешила к отцу Петру, на бегу вытирая слезы. Глядя, как она неотвратимо надвигается на сравнительно маленького священника, Петька втянул в голову плечи, а у меня засосало под ложечкой.

Но все кончилось благополучно. Через пять минут мы уже сидели за столом вместе с Танькой и Степкой и пили чай.

Тетя Валя ворчала:

- Подождите надуваться-то. У меня счас супчик поспеет.

- А мы уже сытые, - храбро возразил Петька.

- Ничего. От моего супа никто еще не умирал.

Тощий Петька покорился неизбежности. Стол был накрыт, мы стали ужинать. Отец Петр ел с удовольствием - видать, шпрехеры экономили - а мы с Петькой кое-как, хотя готовила она отлично.

После еды помолились. Тетя Валя отправил малышей на улицу и стала мыть посуду, прислушиваясь к нашему разговору.

- Алексей, - начал отец Петр. - Разрешите мне называть Вас так.

- А может, лучше Алешей, - предложил я.

- Хорошо. Алеша, у нас с Вами настолько большая разница в положении, что я затрудняюсь, чем вас отблагодарить.

- Зато Вы - священник. Вы можете за меня молиться Богу.

- Это мой долг.

Нас поминали, как авторов, и на каждой Великой ектенье в нашем мире.

- Но вы можете молиться за нас келейно.

- Непременно. Что еще я могу для вас сделать?

- Пожалуйста, не отказывайтесь от повышений.

Отец Петр призадумался. Отступать было неудобно.

- Н-да, - сказал он. - Сам напросился.

Мы помолчали.

- Алеша, - сказал отец Петр. - Меня беспокоит судьба того молодого человека. Макса Зальцора.

- А его Царь отправил в тыл, - радостно сообщил Петька.

- Так он у нас в плену?

Я кивнул.

- Но не в тюрьме. Он Царю понравился. И папе тоже.

- Очень хорошо, - сказал отец Петр. - И мне он тоже понравился. Такой живой.

- А что ж нам - мертвого придумывать? - возмутился я.

Отец Петр сдержал улыбку.

- Позвольте узнать об этом мужчине, который приходил ко мне сегодня. Кто это?

- Это маг.

Отец Петр задрал брови.

- Да, мне почудилось что-то странное. Тяжелое. Умный человек, а вел себя бесцеремонно.

Он побарабанил пальцами.

- Жаль, что я говорил с ним так бестолково.

- Вовсе нет. Как раз так и надо было. Толково с ним бестолково.

- Да?

- Конечно. Да тут главное, что Вы - священник, и держали себя в руках. Мы же за вас.

Отец Петр вздохнул.

- А можно узнать подоплеку войны? Какой смысл? Не разумнее ли им было и дальше играть в друзей? Зачем так рисковать? Мы же сами разваливались?

- Папа говорит: они рассчитывают использовать Бужландию как щит против Пузани. Они полагают, что пузаньцы не удовольствуются Сибирью и попытаются шагнуть за Урал. Это уже опасно для Запада. Поэтому бужанский развал надо было пресечь.

- Вот как?.. Но тогда с появлением Царя война теряет смысл?

- Почти. Остается другой мотив: в случае победы в войне роль мирового лидера переходила к Шпрехляндии.

- То есть, в их стане разногласия?

- Ага. А главное, радетелям Запада неважно, кто играет роль лидера. В общем, война подходит к концу. Так говорит папа.

Отец Петр встал и перекрестился. Мы тоже встали.

Мы сели.

- Еще хотел вас попросить об одном человеке...

- Его судьба в руке Божией.

Отец Петр задумался.

- А можно тогда узнать...

- Извините, - сказал я жалобно. - Мы про него ничего не придумывали и не знаем.

- Откуда же Вы знаете, о ком я хотел спросить?

- Я не знаю. Но о вас-то мы написали и знаем, что вы хотите меня спросить что-то, чего мы не придумывали.

Отец Петр помолчал, внимательно глядя на меня. Петька удивленно моргал. Границы моих полномочий оставались для него загадкой.

- Зато я знаю, что еще Вы хотите спросить, - наконец сказал я.

- Вот как?.. Так ответьте.

- А Вы спросите.

- Зачем?

- Чтобы и читателю было понятно.

Отец Петр вздохнул и наморщил лоб.

- Меня беспокоит... один помысел.

- О чем?

- О некоторых... переживаниях, связанных с молитвой и таинствами в Церкви. Это от вас или от Бога?

- Конечно, от Бога. Мы не дерзаем придумывать такие вещи. Папа говорит: выдавать себя за Бога - это дело бесовское.

- Но в художественной литературе встречаются такие вещи... Автор вкладывает в уста героев откровения, пророчества... Даже у Достоевского... Старец Зосима.

- Но не у нас. Это - принципиальная позиция. Это папа говорит. Прежде всего, чаще всего герои не знают, что они - герои. Здесь уже неизбежна путаница. Папа считает, что это недопустимо, если задеваются религиозные вопросы. Что это за "святой", если он не отличает тварного действия автора от... Кроме того, бывает и просто недобросовестность.

Отец Петр откинулся на спинку стула.

- Слава Богу, - сказал он серьезно. - Я так и думал. Это тот... посетитель меня смутил. И очень удачно, что Вы тут и появились.

- Это уж в нашей власти, - довольно сказал я.

Тетя Валя давно перестала греметь посудой и подошла ко мне сзади.

- Значит, ты - автор? - вкрадчиво уточнила она.

Я обернулся и скромно кивнул, потупив глаза.

- Так-так...

Ее интонация была какой-то особенной. Я поднял взор.

Тетя Валя смотрела на меня странно. Подбоченившись, словно я залез в чужой огород.

Я вскочил.

- Валентина, - осторожно позвал отец Петр.

- Так-так, - повторила тетя Валя.

Мне захотелось спрятаться за священника.

- Стой-ка. У меня тоже есть вопросик.

Я ждал. Молчание было томительным, как духота перед бурей.

- Какой? - выдавил я.

- Ты почто войну устроил?!



(окончание)

Хуаныч и Петька. Последняя попытка

Оглавление

[Spoiler (click to open)]- Если бы я написал, что мне удалось избежать трепки, вышло бы неправдоподобно, - мрачно сообщил я, когда мы оба, изрядно потрепанные, выбрались из дома.

Мы быстрым шагом выходили из Липок, оставив отца Петра наедине с бушующей сестрой.

К закату небо очистилось. На дороге было пусто. Мы были одни.

- Войну-то устроили прогрессоры! За что же тебя-то ругать?!.

- За то, что я это придумал.

- Все равно, - сказал Петька и задумался.

Мы вышли из села. Дорога вела по кромке леса и поля.

- Я знаю, о чем ты думаешь, - сообщил я.

- А о чем?

- О том, что тетя Валя все-таки, кажется, права.

Петька смутился. Мы дошли до развилки дорог и стояли между уходящим днем и подкрадывающейся ночью. Я пошарил в кармане и протянул Петьке сложенную бумагу.

- Что это?

- Это письмо тете Вале от папы.

Я видел, что Петьке любопытно.

- Если хочешь, прочитай.

Петька прочел:

"Многоуважаемая Валентина Егоровна! Трудно не посочувствовать Вашей своеобразной правде. Будучи соавтором, разделяю ответственность за все, что мы написали. Будучи отцом автора, разделяю с ним поношение. Считайте, что Вы "отхлестали" нас обоих.

Однако хочу обратить Ваше внимание на слова Вашего брата, священника Петра, которых Вы не восприняли в пылу праведного, как казалось, гнева.

Главный порок или болезнь вашего народа состоит, на мой взгляд, в непочтении к собственным властям. В этом отношении вы прошли весь диапазон от цареубийства до мелкого злословия по ничтожным поводам. Едва ли и был на свете народ, который подобно вам последнее время так целеустремленно пытался бы оторвать, отдавить, открутить или хотя бы прищемить себе голову.

Закономерно, что народ, отпавший от Православия, ненавидит и презирает свои власти, предъявляя им требования, которые не по силу человекам, ища в них замены преданного Совершенства. Удивительно, что и люди Церкви не стыдятся хотя бы словесно, но противиться власти, либо предав забвению, либо ложно перетолковав себе в угоду слова Писания: "Начальствующего в народе твоем не злословь" (Исх.22,28) и "Всякая душа да будет покорна высшим властям... А противящиеся навлекут на себя осуждение" (Рим.) Это-то осуждение тяготеет над народом доселе.

Все страшные испытания новой истории - наказание вам за гордость, за то, что вы сами решили судить свои власти, как бы не от Бога, а от вас же самих поставляемые на ваше угождение. Для того и посылались вам невиданные прежде тираны - чтобы научить вас покорности - и в страхе перед своими тиранами вы были страхом для ваших врагов. Вам давалась любезная вам воля - и, вкусив ее досыта в стыде, вы становились посмешищем для соседей и в немощи предавали надеющихся на вас.

Все, кто внес свою "лепту" в расшатывание Монархии, Временного правительства, Генсеков, Президентов и т. д. да опомнятся и взыщут покаяния.

Валентина Егоровна! Не от Бога ли и наша власть над вами? Не по праву ли мы распоряжаемся своею выдумкой? Итак, примите к сердцу слова отца Петра и исправьте то, что нужно исправить.

По существу же вопроса, "почто" мы "устроили войну" должен сказать, что и война, и все прочее в это выдуманном мире устроено с целями, которые никакого отношения не имеют к вам, как героям этого вымысла. Наше с вами общее дело - благоговеть пред Тем, Кто прежде создания провидел все даже до мелочи и от начала знал, что мы напишем. Пред Кем нам и держать ответ за все написанное и сделанное. Ему и слава во веки веков!

К сему добавлю, что принятый Вами помысел о том, что эта война - лишь дань мальчишеству моего сына, этот помысел - ошибочен.

С уважением, М.Солохин."

- Иди к тете Вале и передай ей письмо. Скажи ей, что мы на нее не в обиде. Нам понятно, почему она так погорячилась.

- А почему?

- Потому что она там каждую ночь плачет над своими сиротками. И ломает голову, кто виноват.

- Угу. - Петька стоял.

- Ну, иди.

- А ты? - не понял Петька.

- А что - я?..

- Ну, как, мы же вместе. Ты не пойдешь со мной?

Я кивнул, глядя ему в глаза.

- Что, уже пора?..

Я опять кивнул.

- А может, останешься? - он не понимал.

- У нас не получится все время быть вместе, - сказал я, глотнув.

- Почему? Ты же все можешь.

Я больше не мог смотреть на него и отвел глаза.

- Написать-то, что хочешь, могу. Но я же не могу без конца писать.

- А ты не пиши. Ты просто останься.

- И придумывать без конца не могу.

"Может, все-таки обиделся..." - подумалось Петьке.

- Да не обиделся я. Просто правда книжку надо кончать.

- А может, не надо? - жалобно попросил он.

Мы минуту стояли молча. Казалось, Петька сейчас заплачет.

- Может, подарить тебе что-нибудь напоследок?

Петька пожал плечами. Чем тут откупишься?..

- Хочешь волшебную палочку?

- А если ее кто-нибудь отберет?

- Хочешь тогда - щелкнешь пальцами и любое желание в этом мире исполнится?

- А если кто-нибудь откусит?

- Тогда всемогущество: как захочешь, так и будет.

- А кто-нибудь подкрадется и треснет по голове, - упрямился Петька.

- А не треснет.

- Ну, застрелит.

- Будешь жить до глубокой старости. Хочешь жить вечно?

- А тебя я тогда встречу?

Мы молчали. Садилось солнце. Петьке пора было идти домой.

- Ну, вот тогда мой подарок, - решительно сказал я. - Будешь Наследником престола.

Эта идея развеселила Петьку.

- Только Наследником? - поинтересовался он.

- Зря хихикаешь. Царю уже сообщили, что вы здесь, и он приказал привезти вас обоих к нему.

- А меня не будут ругать за отлучку? - обеспокоился Петька.

- Не будут. Теперь Царь узнает, что я - это я, и тогда решит, что ты должен быть Наследником.

- А может, он лучше женится и детей заведет?

- Не женится. У него была жена, он ей не изменит.

Петька только рукой махнул:

- Какой из меня Наследник? - Он не воспринимал всерьез.

- Хороший.

- Слушай, у меня есть просьба.

- Какая?

- Ты не пиши, как мы расстались. Оборви на полуслове...

- Не буду, - торопливо сказал я. Я боялся, что он все-таки разревется.

- Ну, иди, - сказал я.

- Мы уже расстаемся?

- Еще нет. Иди.

Петька медленно повернулся и пошел в обратный путь.

Я догнал его.

- Петька, ты молись, слышишь? Я не Бог, я не могу всегда быть с тобой. А Он - может.

Он все может! Найди Его. С Ним будь.

Петька кивнул. Я не видел его лица.


(Еще есть Эпилог)

Хуаныч и Петька. Эпилог

Оглавление к повести

[Собственно эпилог. Нажмите чтобы прочитать]Чтобы самому не разреветься, я быстро пошел к развилке.

Меня остановил твердый голос Василия Хуаныча.

- Замри! Не то сверну Петьке шею.

Я встал как вкопанный.

Мы молчали.

Время шло.

Старый воин загадал мне загадку - что все это значит? Зачем? Поверьте, мы действительно не знаем, что затеял маг. Он ведь действительно был хозяином своего мира. Он знал больше нас, мы же не боги. И это была, конечно, его философическая победа.

Итак, он победил нас, ибо мы не хотели претендовать на всеведение и всеприсутствие в придуманном нами мире. Мы хотели оставить это Богу. Мы выбрали быть только слабыми. Так нам лучше, потому что нет одиночества.

И мы проиграли нашему герою, потому что предали себя Богу. С нами Бог, разумейте, языцы! И покаряйтеся, яко с нами Бог. Аще бо паки возможете - и паки побеждени будете, яко с нами Бог!

Не от Бога ли власть наша над этим вымышленным миром?

И вот упал тот самый камень, вещий камень, каменный гость из космоса. Проникнутый энергией "чи" организм Хуаныча выдержал столкновение черепа с небесным телом. Но душа... душа дала трещину.

Я обернулся.

Хуаныч медленно поднимал руки к голове. Петька проворно отполз в сторону. Бережно держа череп обеими руками, могучий казак прошептал:

- Это, наверное, будет сотрясение мозгов...

- Ну, вот... - сказал я, ощущая неловкость и развел руками.

- А что ж вы ждали? Вы же, в сущности, злодей, Василий Хуаныч. Носитесь как осенний лист, будто никто над вами не властен. Беспризорник какой-то. Бесстрашный как младенец.

Я шмыгнул носом и почесал в затылке. Положение было крайне глупое.

- Это не я так, это папа с Вами говорит. Вы уж извините, мне неловко Вам это все говорить... Короче, у меня к Вам записка от папы.

Я пошарил в карманах и прочел такой документ: "Единственный до конца беспричинный, немотивированный поступок - это послушаться своего автора. Только автор до конца вне."

Хуаныч молчал, неподвижно глядя перед собой. Я сунул бумагу ему в карманчик.

- Не слышит. Или не понимает, - сказал Петька.

- Ничего, разберется...

Философия "Хуаныча и Петьки"

Обсуждая на одном сайте произведения Крапивина, я должен был мимоходом изложить ту философию литературного творчества, которая привела меня к необходимости войти внутрь собственного сюжета и действовать там на правах одного из героев.

Разговор у нас тогда шел о Крапивине. Рассуждая о творчестве этого несомненно великого детского писателя, я мимоходом заметил:

-- Если бы Крапивин пришел к своим мальчишкам, неужели бы он стал обманывать их, хотя бы и ради сюжета? Нет, нет, это немыслимо, это гадко!

-- Нет, - возразил мой оппонент. - Это требование объективной реальности. Не подчиняться ей писатель может только если он пишет сказку, да и то не во всем. Не потому ли Крапивин последнее время только сказки и пишет... Мне тоже зело не нравятся фразы типа "писатель вправе умертвить своего героя". Нет у него такого права.
На основании творчества Крапивина сложно про это говорить, он если и злоупотребляет но не сильно, хотя и этого ему простить сложно. Почитайте "Рыцарей сорока островов" Лукьяненко - яркий пример массового убийства писателем своих героев.


И вот собственно мой ответ:
[Spoiler (click to open)]
Прошу прощения за задержку с ответом. Я несколько месяцев пребывал вне благ цивилизации и ещё неделю размышлял над Вашим кратким постингом от 4-го января. И всё-таки у меня осталось впечатление, что моё сообщение «Позвольте напомнить о глубоком слое» было прочитано Вами вскользь. Буду рад, если окажется, что это не так: может быть, я просто не уловил чего-то в Вашем ответе.

Я высказал убеждение, что «хороший писатель любит своего героя. Но ведь Тот, кто придумал этот мир, просто не может быть писателем более низкого уровня, чем Крапивин, или Достоевский, или Шекспир, или кто бы то ни было из творивших когда-либо писателей и вообще художников. Ведь, в конце концов, это Крапивин вкладывает в уста своих героев великолепные стихи, которые они сочиняют. Это он, Крапивин, их сочиняет, хотя и не лишая их свободы воли! Конечно, Бог наш, Автор наш, не хуже любого человека.» Я хотел сказать, что Автор нашего мира заведомо не хуже Крапивина, а лучше его. Ведь, если глядеть в «глубокий смысловой слой», именно Он является Автором и всего, что мы пишем, как и автор любой книги вкладывает в уста своих героев слова, которые они говорят, хотя «хороший писатель настолько глубоко представляет себе своего героя, что никогда не заставит его делать то, чего не сделал бы реальный человек, обладающий характером этого героя и поставленный на его место, в такую же ситуацию. Потому что хороший писатель любит своего героя. И в этом-то смысле «объективность» оказывается не при чём!

Известен случай, когда Достоевский, узнав из газет о некоем происшествии, в порыве вдохновения сочинил «продолжение» и дорисовал неизвестные ему обстоятельства этого происшествия, и при этом он попал почти в точку! Художник достигает объективности не копированием реальности, а доверяясь эстетическому чутью. Когда я рисую портрет, я не копирую человека, а создаю нового человека, пусть даже как две капли воды схожего с первообразом. Но этот новый человек – моё творение, тем я отличаюсь от фотоаппарата. Концепция «отражения объективной реальности», творчески развитая В.И. Ульяновым в его «теории отражения», мало отражает природу реального творчества. Создание художника тем и интересно, что его творец – человек, подобный нам (и чем ближе он нам, тем интереснее, хотя бы просто по легкости восприятия!); всматриваясь в его творение, мы начинаем в чём-то лучше понимать нашего собственного Автора, невольно соотнося образы художника с образами реальности.

Идея, что задача художника заключается в «отражении» реалий жизни, родилась в XIX веке, в эпоху «критического» и некритического реализма. Ни прежде не было сего, и вперёд не будет. Никогда творчество художника не связывалось такими требованиями, и связать его так и не удалось. А где удалось – там мы имеем дело не с творчеством в собственном смысле, а с воплощением самой той концепции реализма. Настоящий реализм – когда мы наблюдаем несомненное сходство художественного образа с образами реальности – это, в сущности, удивительное явление, представляющее огромный интерес и ценность. Человек ведь - не Бог, и ясно, что в свободном, искреннем творчестве он должен создавать нечто иное, чем то, что создано Автором. И вот, если плодом такого свободного творчества является вполне реалистичный образ, мы имеем дело с каким-то проявлением Богоподобия человека. (Ясно, что это – иное Богоподобие, чем то, которое именуется святостью или пре-подобием! Но это – тоже некое подобие.) Повторюсь, речь идёт о свободном, вольном творчестве, не связанном идеями «объективности», «отражения» и прочими подобными, о творчестве, раскрывающем душевные (не скажу «духовные», не о том и речь) глубины автора. Сказка или быль – тут это не имеет никакого значения.

Хорошее, художественное описание реального случая – это всегда «выдумывание», сотворение иного случая, пусть как две капли воды схожего с реальным, но моего, мною созданного. Непонимание или недо-ощущение этой простой истины мешает тысячам пишущих людей стать хорошими писателями, заставляет губить прекрасный материал (жизненный опыт) в посредственных текстах. Итак, настоящий реализм, настоящая объективность являются как бы побочным плодом художественного творчества, хотя этот побочный плод, как порой бывает, едва ли не ценнее плода «законного», художественной фантазии. Концепция отражения переворачивает все с ног на голову, бросая тень сомнительности на само явление художественной фантазии и вместе с тем представляя реализм – в сущности, совершенно нетривиальное явление – как нечто само собой разумеющееся.

Дети, изображающие в игре «взрослую деятельность», в рамках этой концепции, оказываются гораздо ближе к искусству, нежели дети фантазирующие. Странный вывод, не так ли? В действительности детская фантазия, конечно, гораздо ближе к искусству, чем имитация трудовых действий и т. п. Фантазия отличается от искусства в первую очередь тем, что в ней нет чёткого соотнесения позиций героя и автора. Автор фантазирует, будто он герой такой-то истории: это-то и разрушает цельность произведения. Минимальное требование эстетики – дистанция, то, что именуется эстетической дистанцией между изображающим и изображением.

Плохое, бездарное описание реально бывшего случая столь же далеко от искусства, как и фантазия – а именно, там и там автор лишён того, что Бахтин именует «трансгредиентностью», вненаходимостью по отношению к происходящему. Эта самая вненаходимость и делает искусство – искусством; она-то и является предметом исследования настоящей, нетривиальной эстетики. Автор – вне; потому-то он и Автор! Тут-то мы и входим в глубокий смысловой слой искусства, ибо перед нами неизбежно вырастают проблемы религиозные – как минимум, философские, если кто настойчив в своём атеизме.

Если Лукьяненко являет нам «яркий пример массового убийства писателем своих героев», то ему не удастся отвертеться от нашего анализа простой ссылкой на «реализьм». Нет, друг мой! Если ты умертвил своего героя, мы будем искать причин этого явления в твоей душе, в природе твоего творчества, ибо это твой герой, его судьба в твоих руках. Кстати, хотя Лукьяненко неплохо пишет, но ему, ИМХО, далеко до Крапивина в отношении живости образов; персонажи Лукьяненко по большей части довольно схематичны, так что даже их массовая гибель не вызывает такого художественного эффекта, как смерть одного «крапивинского мальчика»; мне представляется, что Лукьяненко как раз и связывает себя дурным требованием реалистичности, мол, чем больше крови и другого, тем ближе к правде жизни; а связывать себя художнику нехорошо (впрочем, у Лукьяненко есть и сильная сторона, но не о нём тут речь); впрочем, Крапивин 90-х годов тоже несвободен от этого – хотел бы я, чтобы кто-нибудь ему это показал. ИМХО, в советское время, а особенно во время счастливых иллюзий периода перестройки, пока на нас не навалилось долгожданное будущее, он писал свободнее, а потому и сильнее.

Впрочем, тут я ни на чем не стану настаивать. Единственное, что, на мой взгляд, очевидно, так это то, что «правда жизни» должна у хорошего писателя сама вдруг выскакивать посреди любой сказки, а не вымучиваться искусственно в жизнеподобии. Чутьё художника и подсказывает ему верные ходы, эстетика сама рождается; в этом смысле автор, конечно, «вправе умертвить своего героя», если того требует это самое чутьё. Я недоволен Лукьяненкой не оттого, что он устраивает настоящий геноцид своих «рыцарей сорока островов», а оттого, что он это делает в угоду внешнего по отношению к искусству собственного «задания», в ущерб эстетике. У Шекспира частенько в последнем акте все умирают, но это не вызывает протеста, ибо оправдано авторской интуицией… как и в реальной жизни, о чём и речь. «Тихий Дон» по свирепости судьбы героев далеко оставляет позади любую современную чернуху - кто не читал, непременно прочтите эту гениальную книжку! – однако это литература несомненно вечная; Автором вечного в литературе и искусстве является Сам Бог.

А при том заметим, что Шолохов вовсе не нуждается в оправданиях «правдой жизни», подобно более мелким писателям; оправдание его лежит совсем в другой плоскости; он оправдывается самим искусством, эстетикой. Также и Крапивин! Несомненно для меня, что Гелька Травушкин погиб не напрасно; он разорвал кольцо, которое приковывает всех нас к маленьким и большим пристрастиям этой жизни. «Нет больше той любви, чем если кто положит душу свою за други своя.» Он никогда больше не увидит праздник лета в Старогорске, значит, его подвигло к тому Поступку нечто большее, чем то, что двигает нами, когда мы снова берём в руки книгу Крапивина. Это, конечно, одно из самых сильных мест у Крапивина, как и эпизод, когда самолет с Летчиком для особых поручений вдруг появляется, когда все двери уже закрыты и дороги потеряны. Хороший конец и «плохой» конец равно возвышают нас на мгновение до чего-то более высокого, чем мы сами; и как бы мы ни сохраняли трезвость и беспристрастие, это всё-таки нас трогает – почему искусство и живёт по сей день. Что же это – более высокое, ради чего приносится в жертву мальчик Гелька Травушкин? Скажу больше – ради чего проливает Достоевский не одну слезинку ребёнка, а много детских слёз – сам Достоевский проливает, а никакая не «правда жизни», уж у Достоевского-то наверняка, а не то бы его давно позабыли, полтора столетия – это не шутка! Его современники, вымучивавшие разные концепции, давно и заслуженно позабыты вместе со своими мелкими правдами. А Достоевский тем и силён, что он тоже не нуждается во внешних оправданиях – само его искусство его и оправдывает, если он где сурово распорядился судьбами своих людей.

И больше скажу – сам Достоевский своим искусством в некоторой степени оправдывает нашего Автора, который дал ему чувство и зрение. Потому что он, как и всякий настоящий художник, позволяет нам взглянуть на нашу жизнь со стороны – извне, с позиции Бахтиновской вненаходимости-трансгредиентности, как смотрит на своё творение сам творец. Собственно, если вспомнить начало, одним из первых видов искусства было воспевание подвигов героев, а равно и других реально совершавшихся трагедий. Искусство позволяет нам взглянуть на нашу трагедию извне, и она оказывается всё-таки красива, как может быть красива только Трагедия, написанная Тем, Кто дал слово и Шекспиру, и Достоевскому, и, ИМХО, вкрапил некие жемчужины в книги нашего уважаемого ВПК.

Я хочу сказать, что тому, кто противится Богу, не соглашаясь с безжалостностью и несправедливостью Его сюжета, по справедливости следует отринуть не только всю «большую литературу», но и немалую долю текстов Крапивина; придётся вам довольствоваться комедиями и водевилями, ибо трагедия всегда несправедлива в глазах своим героев, справедливая трагедия – нонсенс, ИМХО. Подчеркну – в глазах своих героев. В глазах же внешнего по отношению к ней человека – бывает всякое. Даже после "Града", человек может заметить, что это… «красиво - почти Луна, и такая теплая земля, даже сквозь подошву чувствуешь». Но зададимся вопросом, «почувствовали ли эту красоту те, кто оказались под ударом?» Ясно, что нет, о чём и речь. Позиция Автора и позиция героя отстоят друг от друга как небо и земля.

Ясно, с другой стороны, что я не призываю к безжалостности и пр. Я призываю к мудрости. Если мы с Вами живём в трагедии, нам нужна немалая мудрость. Нужна, очень нужна, и как нам её не хватает; как склонны к импульсивности. Мудрость позволяет человеку смотреть на текущие события собственной жизни как бы на давно прошедшие. Мудрость естественно появляется с годами, если человек раньше не умрёт, ибо многое в жизни повторяется. Давнопрошедшесть – это и есть эстетическая дистанция, по крайней мере важная её компонента. Недаром большие книги на тему тех или иных событий появляются всегда несколько спустя. Вот я и призываю всех участников несколько помудреть, не дожидаясь старости. То, что когда-то разжигало в сердцах негодование, «несогласие с сюжетом», спустя некоторое – достаточно большое – время, воспринимается уже совсем иначе, ибо время лечит, время и приоткрывает нам смысл, показывая, к чему тогда клонилось дело.

Нам-то, в нашей стране с её трагической историей, это должно быть понятно более, чем кому бы то ни было, исключая разве евреев с их трагической историей. Уверяю вас, что так же будут когда-то восприниматься и события нашего времени. И ещё – не надо считать трагедию чем-то позорным. Трагедия – это скорее нечто славное, напомню ещё раз о прославлении героев как одном из истоков литературы. Самое слово «герой» намекает кое на что. Герои – они фигуры трагические. «Герой комедии» – звучит несколько комично. Те, кто остановил под Москвой немецкие танки, имея винтовки – ещё не автоматы даже – в руках, могут нас чему-то научить – и именно благодаря тому, что минуло уже шестьдесят лет. В то время всё воспринималось более прагматически. Героя называют героем потомки, сам герой – в норме – об этом не думает. Разве что если Герострат? ИМХО, всем нам ещё предстоит во всём этом убедиться, ибо история России не кончилась. Вот потому-то я и призываю к некоторому помудрению.

Сделав это длинное – но, по-видимому, необходимое разъяснение моих предыдущих постингов, наконец имею возможность вернуться к основной идее, с которой, собственно, и началась тема «Глубокий смысловой слой». Обычно я пишу на ходу, меня гонят с компьютера, или уходит автобус, или глубокой ночью. Сейчас благословенные часы покоя. Я хотел сказать о том, что если бы автор мог открыть своё инкогнито своим героям и вступить с ними в общение, он не мог бы вводить их в заблуждение, не преступая некий предел, положенный чутьём художника. В своё время мы поставили некий эксперимент, написав и опубликовав (без псевдонимов) в «Русском Переплёте» повесть под названием «Хуаныч и Петька», где мой соавтор Алексей (тогда – 14-ти летний мальчишка) самолично является главному герою и помогает ему разрешить свои проблемы. Повесть была задумана как детская, но я, увы, потопил её философией, и вышло непонятно что. Не знаю, стоит ли её читать, разве что пару самых удачных глав. Но для меня важен был сам опыт создания такого текста, чтобы на собственной шкуре прочувствовать некоторые вещи.

Так вот – как бы ни было скудно моё чутьё – врать герою невозможно; это вызывает рвоту. Это недостойно автора. Никакой там правдой жизни, ни требованиями сюжета этого не оправдаешь. Если мне по сюжету надо, чтобы кто-то заблуждался, мне нужно обманывать его обычными средствами, не являясь ему лично. Тут ничего трудного нет – писать так, чтобы твой герой ничего не знал о том, что он герой книги, или просто в данный момент не имел это в виду, короче, писать так, как обычно пишут – о, это гораздо легче! Можно сказать, гора с плеч. Да у нас и вышли в «Хуаныче», на мой взгляд, как раз те две главы, где я рассказываю о Хуаныче – «Как размножаются одинокие птицы» и «Кулак Великого Беспредела».

Хуаныч в меня не верит; он – маг и просветленный. Я вдоволь издеваюсь тут над Пелевиным с его Чапаевым, а заодно и над Чайкой по имени Левиафан из одноименного романа Ричарда Баха. Короче, так писать легко, и тут мне стыдиться нечего. Ну, заблуждаются люди, ну, трагедия – моей вины тут нет. У меня получается красиво и интересно. Но вот соврать мальчику Петьке – глаза в глаза – я, будучи автором, не смог бы. Знаете, говорят иногда о лжи во спасение - так вот даже во спасение бы не смог. Ну, недостойно это автора. Ведь в позиции автора нет ничего вымученного (если он не обременён ложными идеями об объективности), он в наших руках, и мы вольны в его судьбе. Не так просто даже и отказать ему в просьбе, и практически невозможно – если просьба настойчивая. Ведь я волен в решении, а он от меня зависит. Можно, впрочем, ответить убедительным отказом – но только весьма убедительным, чтобы перестал просить. А если так и не перестанет, не удовлетворившись ответом, единственный выход – скрыться, чтобы он тебя позабыл. Потому что если будет помнить и настойчиво просить заочно – облом, надо что-то придумывать. А просить заочно ему ничего не стоит – автору от своего героя никуда не деться … доколе длится повесть. Единственное, как можно отвертеться от героя, который верит в тебя – это отвлечь его, чтобы он о тебе позабыл… если у тебя не найдётся убедительного отказа.

Итак, опыт показал, что если хочешь сделать с героем что-либо нехорошее, надо избегать общения с ним. Желательно, чтобы он о тебе не вспоминал, а лучше бы и вовсе не верил в тебя. Если же он вспомнит тебя и что-то начнёт говорить, обращаясь к тебе, практически невозможно оставить его слова без ответа, не подвергая риску убедительность своей позиции, как автора, а значит, и цельность всей художественной конструкции. Единственное, что можно – это не спешить с ответом. Благо, выдуманное время – терпит. Короче, ставить героев в известность о своём существовании – дело хлопотное.

С другой стороны, в сущности, ясно, что для героя нет ничего лучше и счастливее того, как дружить с собственным автором! Это точно, нет ничего лучше! Достаточно зафиксировать внимание на этом, чтобы убедиться! Но вот тут обнаружилась трагическое обстоятельство. Потому что надо расставаться. Книгу нельзя длить вечно. А расставаться надо – навечно. Это выяснилось в процессе написания. И этот эпизод – расставания с Петькой навечно – мог бы быть самым сильным в тексте… но я так и не смог найти нужной тональности. Ну, не имел я права бросать его там, в выдуманном мною мире. Но не мог я остаться с ним – я же не Бог. Вот тут-то и выяснилось обстоятельство, которое до сих пор мешает мне писать художественную литературу: надо быть Богом, чтобы иметь право создавать живых людей, а потом открываться им. Потому что только Бог может подарить в дружбе вечность.

О творчестве, фантазии и сне. О Бахтине, Стругацких и Крапивине

Ясно, что в каком-то смысле можно соотнести художественное творчество и сновидение. Но если мы забудем о том, что их разделяет, нам придется пожертвовать тем, что называется "эстетикой". Бахтин доказал, на мой взгляд, неопровержимо, что важнейшим атрибутом ИСКУССТВА является "трансгредиентность", вненаходимость автора по отношению к тому, что он рисует.

Это, к слову, полезно объяснять детям, которые пытаются сочинять. Основная ошибка всех не-писателей - что они пренебрегают этим важнейшим требованием. Настоящая красота возникает тогда, когда удается занять по отношению к описываемому какую-то правильную позицию. Без этого может быть только формальная внешняя красивость. Эту самую правильную позицию нащупать - не всегда просто и не у всех получается. Некоторым это дано от природы. Эта правильная позиция бывает разная, но всегда это - позиция взгляда на события извне. Секрет хорошего мемуариста - что он не пересказывает события, а их ВОССОЗДАЕТ. То есть, когда он переживал их, он был героем описываемых событий - и только. А теперь он умудряется стать их автором, хотя бы в малой мере. Хороший портретист не просто "фотографирует" человека, он создает заново некоего нового человека, пусть как две капли воды похожего на настоящего, но своего собственного, свое творение. Этим-то портрет хорошего художника бесконечно отличается от фотографии. В нем воплощено переживание творца, создающего живого человека. Создать человека труднее, чем родить. Это дано далеко не каждому, а то - почти каждому.

Так вот, в этом смысле сновидение принципиально отличается от искусства! Во сне ты - герой, а не автор. Напрямую для искусства могут быть использованы из сновидения только элементы созерцательные, когда я во сне не действую, а только смотрю, слышу… И то, замечу, при условии, что ВИДЕННОЕ во сне будет переосмыслено мною как художником, как бы мною созданное.

Хотите, чтобы другому было интересно читать описание событий, свидетелем которых вы были, интересно даже если у него нет в них какого-либо особого интереса? Потрудитесь "придумать" эти события, придумать в точности такие же события, но уже Ваши, Вами сочиненные, потрудитесь "придумать" собственных героев, пусть совершенно похожих на реальных людей, но Ваших собственных. Вот тогда и получится произведение искусства, интересное само по себе, необъяснимо интересное, независимо от практических соображений. Вот эта способность искусства быть интересным в самом себе (в музыке это особенно видно), независимо от причин и следствий мира, вот это-то и называется эстетикой. Обычно понятие "эстетики" сводят к красоте, и это не совсем беспочвенно. Но природа удовольствия, получаемого от эстетики, глубже, чем простое "любование". Эстетика - это сопереживание творчества. Природа сама по себе красива, но эстетическое чувство она вызывает, строго говоря, только у верующего человека, который смотрит на нее как на ТВОРЕНИЕ. А вот хороший пейзаж вызывает эстетическое чувство у всякого (почти). Этим искусство и ценно, этим оно в определенном отношении ценнее самой реальности. Но для верующего, конечно, реальность ценнее, ведь сама жизнь наша - искусство Великого Художника. Впрочем, есть еще "эстетическое воспитание", когда приучают детей смотреть на природу как на пейзаж независимо от религии. Смотреть глазами пейзажиста - для этого необязательно уметь рисовать.

А вот фантазия (скажем, детская игра), как и сон, внеэстетична. В фантазии я не художник, а герой. А вернее всего, автор, который боится признаться себе, что он - автор, а воображает себя героем. Фантазия все-таки всегда самообман, или же она уже произведение искусства, если придумывается не для того, чтобы пережить воображаемое, а для того, чтобы пережить само воображение как таковое, как процесс. Это и есть вненаходимость.

И этим-то Крапивин, конечно, мастерски владеет (впрочем, в ранних книжках чуть послабее, они поближе к фантазии), по-видимому, с детства. А иначе, поверьте, его сочинения невозможно было бы читать, пусть все остальное будет на месте, и сюжеты, и герои, и идеи…
Итак, Ваша парадигма - реальность и(или) сон. Моя парадигма - искусство (эстетика, вненаходимость) и(или) непосредственное впечатление(в частности, сон). Искусство сверх непосредственности впечатления требует собственно искусности, ключ которой - трансгедиентность. Фантазия, как и реальное переживание из реальной жизни, внеэстетична, она сама по себе, без кардинального переосмысления, не годится для искусства. А переосмыслить фантазию - значит поглядеть на нее как на материал для искусства, глазами художника. То есть создать ее заново, извне - и это будет уже не фантазия. Вы считаете, что "именно в основанности на реальности отличие просто фантазии от фантазии в художественном произведении". Но, фантазии, не основанной на реальности не бывает. С другой стороны, многие (даже почти все) документальные описания далеко не художественны. Мне представляется, что Вы называете "основанностью на реальности" именно смысловую цельность произведения, которая является одним из проявлений того, что я называю эстетикой. Ведь реальность как таковая несомненно имеет эту самую смысловую цельность, даже когда случается то, что "нарочно не придумаешь". Реальность действительно "намного круче" фантазии, потому что фантазия - это человеческое, а реальность - Божественное творение.

Но эстетика шире, чем данная конкретная реальность. Можно предположить, что эстетизм как таковой - это некий принцип, по которому строятся жизнеспособные "реальности". В несколько неуклюжей форме ту же идею выражают тезисом, будто "человек не может придумать то, что реально не может существовать". Человек-то может придумать нечто просто бездарное, что вполне имеет право на несуществование, в этом смысле тезис и неуклюж. Но все подлинное в человеческом творчестве действительно выглядит необыкновенно правдоподобно, несмотря порой на очевидную нереалистичность. В принципе, даже и совершенно нереалистические произведения, скажем, написанные наивным человеком, ребенком, не знающим жизни, бывают потрясающе цельными, то есть, в Ваших терминах "основанными на реальности". На самом деле, конечно, не на реальности, а на эстетическом чувстве, органически связанным со здоровым (как раз порой наивным, детским) восприятием реальности. Нам как будто изначально дано эстетическое чувство и потребность искать строй и смысл в видимом хаос впечатлений. Ребенок не предполагает возможности злодейства, - что же, злодейство действительно трудно эстетически осмыслить; для этого нужно включить в поле зрения и возмездие злодею, и утешение жертвы, и еще все те вроде как побочные (вовсе не предусмотренные злодеем), но важнейшие следствия злодеяния, ради которых это злодейство и было Богом допущено.

(Например, война в Чечне и бомбежки Белграда отрезвляюще подействовали на многих. А ведь в том опьянении свободой, которым была охвачена Россия в начале 1990-х годов, потенциально заключено еще более страшное злодейство. Скажем, Крапивин это быстро почувствовал, еще до Чечни. Только "Капитан Румб" написан в искреннем упоении новой свободой. В следующих книгах уже чувствуется иное. Но только после бомбежки Грозного он нашел в себе силы сказать об этом - ином. Это совсем не просто - из красного огня да в белое полымя. Но ведь и сейчас полное отрезвление далеко еще не наступило… Еще должно, видать, полыхнуть.)

Без смерти Гельки "Праздник лета" был бы не таким мощным (используя Ваше слово) именно потому, что в этом больше эстетики. Смерть ребенка, конечно, зло. Но он ведь погиб героически - ребенок, который упрекал себя за недостаток храбрости - а героическая смерть издавна является темой эстетики, начиная еще с Гомера. Конечно, Ваш упрек Крапивину в нечестности несправедлив. Крапивин дал Гельке жизнь, он вправе и отнять ее, и может снова дать, если захочет. Да и дает же, недаром ВПК все намекает нам на посмертную Дорогу; даже и атеист согласится с тем, что уж в своем-то художественном мире Крапивин имеет и возможность, и право дать своим героям жизнь после смерти; сама смерть ребенка от этого, конечно, не перестанет быть трагедией, но уж "нечестность"-то тут совершенно не при чем!..

Эстетизация смерти в искусстве совершенно оправдана; ведь смерть же - часть нашей жизни, осмысленная часть. Например, те же Стругацкие великолепно эстетизируют смерть своих героев, включая ее в смысловое целое их образа. У Стругацких вообще очень цельные образы - это их сильная сторона. Смерть же, по сути, не препятствует цельности и осмыслению образа, а содействует. Смерть - завершение, цельность - завершенность. И совершенство - завершенность, хотите Вы того или нет.
Некроромантизм же, напротив, относится к смерти как таковой внеэстетично, для него смерть - как пельмени в тарелке. На них не любуются, а употребляют в пищу. Подобным образом "постельная" тема в соответствующей, постельной литературе, внеэстетична. В сущности, это не искусство, а фиксация на бумаге возбуждающих фантазий. Связанные с сильными эмоциями темы сделать предметом искусства вообще очень трудно, именно потому, что они увлекают душу, делают почти невозможной вненаходимость. Подобно и смерть, если подходить к ней слишком анатомически, мешает набрать необходимую для художественного видения дистанцию. Это и есть "некроромантизм"; не стал бы относить его к сфере искусства, а как раз-таки к сфере снов, фантазий и недоделанных мемуаров.

Мое мнение - если не можешь спокойно и глубоко переосмыслить пережитое (наяву или во сне) - то лучше воздержись от описания. Плода все равно не будет. Впрочем, я сам-то не совсем безупречен в этом смысле, философия настолько увлекает меня, что мне не следовало бы браться за философскую повесть. Не удержался, вот и вышел тоже какой-то "романтизм". Когда пишешь, надо смотреть на героев, а не на тему их разговора. Пусть они рассуждают - тебя должно интересовать событие, а не извивы идей. В сущности, я увлекаюсь извивами идей так же, как подросток - приключениями и извивами сюжета. Особенность возраста - люблю приключения мыслей.

Атеистический взгляд на мир мне знаком, я ведь был атеистом до 25 лет. Стругацких для этого мне читать не надо, я в детстве каждую их книжку перечитал столько раз, что все помню до сих пор. Я даже не раз специально ездил к Аркадию Натановичу в гости, последний раз в 1983 году. Очень их любил. У меня была прямо мания, они вдыхали в меня какую-то энергию к жизни. Я не мог себе и представить, что изменюсь до такой степени, что не будет и желания перечитать что-нибудь. Как это могло со мной получиться? Не пойму до сих пор.

Я вот что думаю: меня разочаровал Аркадий Стругацкий как человек, при личном знакомстве. И это я перенес на их книги. Сразу надо сказать, что человек он был, конечно, хороший и даже весьма хороший. Поэтому объяснить, что именно меня вдруг разочаровало, не так уж просто. Когда я с ним беседовал первый раз в жизни, мне было лет тринадцать, и никакого разочарования быть не могло, а было сплошное очарование. Мое отношение к ним было прямо-таки маниакальным; я связывал с их идеями и книгами почти все мои мысли, Стругацкие были в некотором плане сердцевиной души.

Оглядываясь назад, я понимаю, что суть была в том, что художественный мир братьев Стругацких меня устраивал больше, чем реальный мир. Говоря языком религиозным, писателей Стругацких я любил больше, чем Бога. Если бы мне выбирать, я бы тогда предал им всемогущество, пусть бы они организовали Вселенную для жизни, для нашей (и моей) жизни. Мир Божий я принять не мог. Конечно, я тогда не думал об этом в таких терминах, это было просто ощущение. Ощущение, что я (и все мы) не на своем месте. А герои Стругацких - даже самые трагические - на своем месте, кроме разве только героев книжки "Второе пришествие марсиан", которая, кстати, мне тогда совсем не понравилась. Я ее тогда даже не стал перечитывать, да и не прочитал толком, а только пробежал. Она действительно резко отличается от всего, что они написали. В ней отсутствует какой-то генетический код, по которому я безошибочно распознавал книгу Стругацких просто по виду раскрытой страницы, не прочитав ни единого слова, как будто по расположению текста. Кстати, сам Аркадий сказал мне, что это одна из лучших и любимых их книг, чем весьма меня потряс.

Вообще, следуя его советам, я резко расширил круг чтения, стал читать классику (к примеру, он настойчиво посоветовал мне не спеша вчитываться в "Войну и мир", прочесть всего Чехова, начиная с рассказов, "Лже-Нерон" Фейхтвангера, и многое другое). Боюсь, если бы не личное знакомство с Аркадием, я бы в детстве классику не читал, а ограничился бы по большей части Крапивиным да самими Стругацкими. И безнадежно испортил бы вкус. Так что я весьма ему признателен и искренне чту его память. Но кое-кто мне хоть и друг, а истина дороже.
Чтение и перечитывание их книг было для меня необходимо, поскольку без этого чтения я вынужден был бы начать пересматривать все взгляды на жизнь, что потом и произошло. Я почти физически ощущал недостаток некоего кислорода, как бы задыхался, оставаясь один на один с реальностью, без общения (через книги, в основном) с ними. Не думаю, что это патология. В конце концов ведь я совершенно переменился. Просто, наверное, наше общение действительно играет в нашей жизни гораздо большую роль, чем кажется. Недаром знающие люди так боятся "одиночки". А литература - это все-таки средство общения. Стругацкие поддерживали во мне какие-то надежды, которые не подтверждались реальным ходом событий жизни. Надежды на возможность лучшего порядка вещей. В конце концов, перспектива всю жизнь пахать и пахать меня ужасала всерьез. Кстати, кончилось дело тем, что я именно что пашу и пашу, если смотреть на дело внешне. Знай я в детстве, что этим дело и кончится!.. (В детстве я смотрел как раз внешне.)

Но вот что я не мог взять в толк: что, собственно, меня так привлекает в мире Стругацких, чего мне так не достает в мире реальном. Какая-то осмысленность жизни, их герои живут как-то осмысленно, а реальные люди как будто бессмысленно. Еще то, что там есть общение, нормальное общение людей между собой, основа которого - искреннее единодушие, которого в жизни маловато. То же самое - и гораздо сильнее - у Крапивина. У него вообще дружба - основная тема. Крапивин мне всегда и нравился. Но вот такой осмысленности, как у Стругацких, там не было, я ее не видел. В конце концов, у Крапивина жизнь полноценна только в детстве. Конечно, "детство кончится не скоро", но перспективы не хватает… А Стругацкие предлагали жизнь целиком осмысленную, даже с осмысленной смертью в конце. Крапивин гораздо добрее, но ведь жесткость сама по себе меня не пугала, я вообще по природе довольно жесткий - не боюсь ударить и не очень боюсь, когда бьют. Потому в Крапивинскую доброту я погружался, купался в ней, но в глубине души сохранял дистанцию. А вот Стругацкие меня поглотили.

Так что духовный мир атеиста мне более или менее понятен. К вере в Бога я пришел уже взрослым.

Так вот, наше общение с Аркадием Натановичем кончилось тем, что он заподозрил меня, не стукач ли я. А надо сказать, язык у меня всегда был без костей, я говорил (своим) то, что думал, и не боялся задавать вопросы. (Один профессор в МГУ покорил мое сердце, как-то заявив, что хороший студент отличается от плохого тем, что не боится выглядеть глупее других, когда все понимают, а ты один не понимаешь. Не боится задавать вопросы. Потом всегда выясняется, что никто не понимал, но все делали вид…) Похоже, мои вопросы Стругацкому не понравились - мне было уже не 13 лет. И он повел себя соответственно. То есть, теперь-то я понимаю, что с его стороны это была вполне разумная мера предосторожности, но кумир был повержен. Трудно это объяснить, но МНЕ ВДРУГ ОТКРЫЛОСЬ, ЧТО ЖИЗНЬ САМОГО-ТО АРКАДИЯ СТРУГАЦКОГО ПОДЧИНЕНА НЕ ЗАКОНАМ ИХ ХУДОЖЕСТВЕННОГО МИРА, А ЗАКОНАМ РЕАЛЬНОСТИ! И тут кумир был повержен. Я вдруг почувствовал, что опирался на трость надломленную. И тут книги их открылись с изнанки. Увы, человек слаб. И слава Богу, что человек слаб!

Протрезвление было небезболезненным, но очень оздоровительным.
Теперь я думаю, что это был Промысел Божий. Сам Бог мне показал ничтожество моих упований. Больно осознавать ничтожество своих упований, но чем раньше, тем лучше.

Зато я теперь понял, что меня так привлекало в книгах Стругацких. Цельный взгляд автора на своих героев. Стругацкие в этом смысле - пик мировой литературы. Кстати, в Большой Литературе такая цельность почти недостижима именно в силу того, что она Большая, там герои неизмеримо глубже, не так просто их охватить. Но для меня-ребенка Стругацкие были достаточно глубоки. И они охватывают своих героев до конца, осмысливая своим взглядом их до самой их глубины, сколько там ее нет. А в реальной жизни не так. Все будто подвешено в воздухе, все незавершено, будто неосмысленно, будто случайно. Задыхаешься как рыба, пытаясь охватить свою жизнь сверху. То есть я вдруг понял, что мир Стругацких меня привлекал тем, что это был именно что - существенно! - выдуманный, рукотворный мир. Притом мир, предельно завершенный (не в плане времени, конечно), осмысленный до конца.
Наверное, ни один писатель мире не создал столь завершенного, осмысленного мира, мира, в котором даже неразрешимые загадки и вечные тайны играют свою заранее определенную роль - будоражить коммунистичекого человека, поддерживать тонус его ума. Творчество Стругацких неотделимо от коммунизма, как сам коммунизм неотделим от идеи торжества человеческого разума. Полная, запредельная осмысленность, абсолютная победа человеческого начала. Этого прежде не было, до них, и уже не будет. Эпоха рационализма прошла свой пик у нас в России. Западный рационализм по существу всегда был куда мистичнее, таинственнее, иррациональнее гипертрофированного рационализма Стругацких, идущего от Ленина.

Кстати, из песни слова не выкинешь. Стругацкий очень лестно отзывался о Ленине, притом вполне искренне. Расстрельная романтика его не пугала. Да он же человек военный (военный переводчик), мало ли что ему случилось в жизни повидать. Ведь реальный социализм тоже иррационалистичен, таинственен. На то она и реальность. Настолько осмысленной, настолько стройной, как их образы, может быть только фантастика (не фантазия!), человеческое творение, но никак не сновидение. Сновидение - оно нерукотворно.

Есть важная философская схема: в человеческой истории (в том числе в личной истории каждого человека), действуют начала Божественное, человеческое и демоническое. И Божественное, и демоническое начала являются надчеловеческими - в этом они сходны. Так вот, в рационализме вообще, в атеизме в частности, и особенно в коммунизме - образчик доминанты человеческого над всем остальным. Доминанты, впрочем, воображаемой. Научная фантастика (в смысле - не мистическая, не сказочная и тому подобное) в литературном плане и выражает эту идею доминирования человеческого.

Стругацкие, как мне кажется, достигли на этом пути, в этом жанре, некоего непревзойденого совершенства. У них даже сказка ("Понедельник начинается в субботу", кстати, очень выразительное название с точки зрения православного! Жизнь без Вокресения…) насквозь рационалистична. Творчество их разнообразно, тут все есть, даже некий мистицизм ("Гадкие лебеди"), но рационализм Стругацких безграничен. Их творчество - торжество человеческого рацио!
"Понедельник", на мой взгляд, самая "стругацкая" книга у Стругацких, их пик. Хотя в детстве мне больше всего нравились, помнится, именно "Гадкие лебеди". В "Понедельнике" они как бы в шутку пытаются рационализировать сам мистицизм. В сущности, это очень глубокая потребность души. Для настоящего торжества человеку необходимо именно что сказочное всемогущество. В сущности ведь какая-нибудь "деритринитация" (если не помните - эффект сверхсветовой скорости) столь же сказочна, как ковер-самолет, научная фантастика просто отдает дань духу времени, требующему наукообразия. Читателю 20-го века проще было поверить в возможность деритринитации или биоблокады, чем в возможность кастанедовского "тела сновидения". Это именно что особенность того рационалистического века.
(см. также заметку Последний роман братьев Стругацких)

Но для торжества человека необходимо именно что всемогущество без ограничений, любые ограничения сковывают нас, чего уж там. И вот тут-то заложена мина под гуманистический рационализм. И напрасно Вы думаете, будто Атеисту до этого дела нет. Хотя он и не требует божественной справедливости, хотя у него "на это" есть закон целесообразности и, как может быть кому-то будет странно, добра, но атеист тоже человек, и бывают минутки, когда ему тошно не только от механической "целесообразности", но даже и от самого добра, от которого добра не ищут.Освободившись от внутренних обязанностей перед Творцом, человек в конце концов познал лишь некую существенную ограниченность своего существа. Бог дал тебе свободу от Себя, человек. Плач, человек, это страшный дар. Ничто не может насытить тебя, кроме Бога, и без Него ты обречен на нее, на необъяснимую тоску, потому что без Него тебя могло бы насытить лишь всемогущество, и то, если бы оно не приносило с собой одиночества. В сущности, человек предал сам себя, шаг за шагом все более погружаясь назад в море мистических, религиозных идей. Бог освободил человека от предрассудков - ведь рационализм недаром родился под сенью христианства (в 12-м веке) - но, оставив во имя рационализма своего Бога (в 18-м веке), человек обрел пустоту (в 20-м), от которой ныне (в 21-м) бежит назад, в предрассудки. Человек оказался слабоват для роли высшей формы движения материи. Это совершается на наших глазах, это очень легко отслеживается в творчестве Крапивина.

Вы полагаете, что он просто "оторвался от жизни и не видит перспектив", а мне видится, что он на старости лет со всей ясностью ощутил бесперспективность того, что Вам пока представляется перспективным. Атеизм, рационализм и вообще все, чем дышали Стругацкие, стремительно уходит в область "старого доброго прошлого". Это, кстати, очень ощущается тут, в Церкви. Как таковой атеизм уже не воспринимается как идейный враг номер один, дедушка атеизм уже немного шамкает беззубым ртом; он уже вызывает почти ностальгические чувства, потому что на его место грядет, и пришел уже век мистицизма - Вы это наверняка ощущаете на собственном опыте.

"Великий кристалл" еще отдает дань наукообразию, а посмертная "Дорога" имеет уже откровенно религиозный вкус. Мальчики, которые после взрыва в "Генеральном штабе" сделались невидимыми - это почти прозрение истины. (На самом деле бывает почти что так же: по смерти человек с удивлением и страхом находит, что он ничуть не изменился, все видит и слышит, владеет собой, только старое, мертвое тело лежит (висит) перед его взором. Это не совсем непонятно! Когда он при жизни видел сны, у него же были там, во сне, руки, ноги… Некоторое время он скитается поблизости, осваиваясь с новым положением вещей, с новым "телом", а потом за ним ПРИХОДЯТ.) Но мистицизм тоже не может удовлетворить ненасытимый дух человеческий, потому что там, в магическом мире, тоже есть "потолок", есть свои законы. И это не случайно; это плата за безбожие. Я попытался нарисовать мага-без-границ (Василия Хуаныча), и оказалось, что его основная проблема - непобедимая скука. Для настоящего торжества человеку необходимо именно что сказочное всемогущество. Но всемогущество лишает жизнь смысла, а вернее, обнаруживает скрытую бессмысленность жизни, жизни без Бога.
Если все возможно, абсолютно все, то наполнить жизнь можно только Кем-то, в Ком бездна смысла. Основная трудность, с которой сталкивается воображение, пытаясь помыслить Бога: если Ему все возможно и Он заранее все знает, что интересного в Его жизни? Ответ на этот вопрос только в самом Боге, в Нем тайна Жизни вечной. Как можно жить вечно и не соскучиться? Если не найти ответа на этот вопрос, то абсолютно очевидно, что смерть для нас необходима и даже целительна! Довольно гнусный вывод, но в пределах атеизма его не избежать: ведь для атеиста вечная жизнь бессмысленна, разве нет? Только завершенность придает жизни смысл. И это недалеко от истины. Пессимист, который обрывает историю на плохом, в этом смысле ближе к истине, ведь эта жизнь в конце-то концов завершается смертью, даже и жизнь целого народа (конечно, народятся новые люди, но данная-то жизнь ведь завершится) - как Вы избежите такого вывода?

Тут-то необходима - абсолютно необходима! - бахтиновская трансгредиентность, вненаходимость Автора. Нам необходим Находящийся вовне, без Него все мимотекущее осмысливается только смертью. А такой взгляд на вещи не может быть реалистичным, с души же воротит от такой жизни, которая осмысливается только смертью.

И не случайно, что камнем преткновения в нашем общении с Аркадием Натановичем стал вопрос о реальном социализме, о его реальной роли в истории. Увы, с реальностью он был не дружен, не нравилась ему реальность, как она есть. Самые реалистические книги Стругацких - объективно говоря, самые глубокие их книги - как "Второе нашествие", "Жиды города Питера" и особенно где про писателя, который всю жизнь писал в синюю папку (увы, даже забыл название, и справиться тут в деревне не у кого) - они-то как раз менее всего могли привлечь меня в детстве, потому что в них Стругацкие как бы замирают перед тайной Жизни, как замирают перед ней все настоящие художники - и Пришвин, и Платонов, и Шолохов, и все. Замирают не ради интереса, а искренне, расписываясь в своем бессилии.

Наша жизнь - лишь капелька росы…

В детстве я, в сущности, боялся этого, бегал от этого, потому что не знаешь, что с этим делать. Я был рационалистом и атеистом. Меня глубоко подавляла неразрешимость тайны бытия. "Предвкушая полнотелость, внутренних частей коварство, смерти дальность, жизни цельность, непомерность государства," - пошутил поэт. И вот здесь-то, куда я боялся глянуть, был прорыв, шанс постичь Истину.

А Истина в том, что Бог все-таки есть. У нас с Вами все-таки есть Автор, а Стругацкие, Крапивин, как и мы, и прочие - только Его герои. И только поэтому все так странно.

Я не могу подарить тебе вечность, просто потому, что у меня ее нет. Но она есть у моего Бога, пусть Он подарит тебе.

Никакой революции не будет

Оригинал взят у salery в В мечтах о революции
[Spoiler (click to open)]Представлять себе картину прошлого в духе собственных иллюзий и верований, неоправданных аналогий, навязанных стереотипов, конспирологических измышлений и проч. (т.е. неадекватно тому «как дело было») – в общем-то вполне безобидно, и трудно иметь что-либо против таких представлений. В подобном способе мышления о прошлом есть только одно неприятное (впрочем, только для самих мыслящих) обстоятельство: их ожидания относительно будущего никогда не оправдываются.

В очередной раз об этом подумал, наткнувшись на размышления новейших (последних года-полутора) эмигрантов относительно перспектив будущего переворота и их собственной в таковом роли. Люди видят себя в роли большевиков (как они ее представляют): вот-де и 1917-го никто не ждал, и даже сами большевики. Но вот «оно» вдруг ка-а-ак разразится, а мы – тут как тут и в дамках. Люди, похоже, совсем не знают, как делаются революции и что такое революционная организация. Collapse )

Прикольная пародия на Галковского

>> Земля вращается вокруг Солнца...
(покачиваясь в креслице) Как все распропагандированы. Вы на небо посмотрите — Солнце размером с Луну, а Земля — огромная, неужели непонятно что вокруг чего вращается ? Всегда надо выбирать простейшую модель, основанную на здравом смысле.
А кто предложил эту сомнительную гелиоцентрическую модель? «Польский» «учёный» «Коперник». Мама его была немкой, а папа — неизвестно кто, да и быстро сгинул. Коперник воспитывался у родни матери — чистокровных немцев. Небось, и по-польски говорить не умел. Поляком его сделали, чтоб был своим для восточных папуасов. «Солнце-шмонце, кручу-верчу, давай таньга, английский сахиб»
Учиться Коперник поехал в Италию, где получил градус. Изучал не астрологию — что было стандартом для тогдашних астрономов, а медицину и богословие. Вернулся в Польшу, написал великую книгу и сразу умер. Скорей всего никакого Коперника не было, а если и был, то к этой книге отношения не имеет. Она была написана не раньше первой трети 18 века в Лондоне.

>>Космонавты летают
А вы видели этих космонавтов? Может вы сами космонавт? При современном развитии медицины достаточно дать таблеточку зверушке, и она через полчаса расскажет, как собирала яблоки на Марсе. И до конца жизни будет помнить все детали «полёта» и петь «Земля в иллюминаторе». Все «космические» фотографии — 100% подделка. На этом как раз Голливуд поднялся, а вовсе не на своих дурацких фильмах

>>Земля круглая
(закуривая трубочку не с того конца) Как всё запущено.
Это яйца у вас круглые, а не Земля. Что по-вашему в Антарктиде пингвины кверху лапами ходят? В это могут верить только мурзилки Гельмана. Земля плоская как блин, за исключением небольших горушек в Гималаях. Насчёт количества слонов и черепах сказать не могу — не специалист.

Из комментов к http://galkovsky.livejournal.com/247717.html

Насколько реалистичен роман "Архипелаг ГУЛАГ"?

Оригинал взят у skeptimist в Как зеки Солженицына ловили на лжи
[Spoiler (click to open)]

В свете предыдущего сюжета всплыли имя Солженицына и тема его "Архипелага Гулага",
И выяснилось, что многие считают, что "Архипелаг ГУЛАГ" написан не для того, чтобы сказать правду о лагерной жизни, а для того, чтобы внушить читателю отвращение к Советской власти.

Очень может быть. И если это так, независимо от исходного желания Солженицые работал против России.

По мнению одного из них, "Солженицын честно отработал свои 30 серебрянников за ложь, благодаря которой русские стали ненавидеть своё прошлое и своими руками уничтожили свою страну. Народ без прошлого - отброс на своей земле. Подмена истории - один из способов ведения холодной войны против России".

Еще по теме: ГУЛАГ, массовые репрессии и роль ЗК в индустриализации

В подтверждение данной позиции и приводится текст ниже, в котором дана экспертная оценка "Архипелага" от самих заключённых.

Collapse )