July 4th, 2016

Сетевые кооперативные игры

Эта заметка относится к циклу "Теория Власти". Смотрите Оглавление цикла.
Подцикл "Физика власти". Начало см.
Программа исследований для математика-добровольца
Я уже приблизительно представляю, как может выглядеть математическая теория, на которую должна будет (рано или поздно) опереться физика, изучающая Власть. "Лестница в небо" Щеглова наконец позволила вырвать теорию Власти из липких объятий философии и поставить её на твердые рельсы позитивной науки. Моя задача как физика в этих условиях - предложить адекватную математическую модель, чем я и занимаюсь последние два месяца.

"Мы стояли на плечах гигантов" - сказал низкорослый Ньютон, издевательски намекая на долговязость одного из своих оппонентов. К моменту появления ньютоновской механики, Лейбницем уже были заложены основы дифференциального исчисления. Ньютону оставалось только приложить этот математический аппарат к наблюдаемым в природе феноменам, предварительно развив его в нужном для этого направлении.
На сегодня уже разработан достаточно мощный и изощренный математический аппарат теории игр, развитию которого в нужном нам направлении я бы и хотел придать толчок этой заметкой. "Игрой" математики называют, конечно, не только и не столько игры (с целью развлечения или сомнительного заработка), сколько вообще любые ситуации выбора, в которых проявляется свободная воля человека. Естественно, математики подходили к этой проблеме чисто позитивно, не заморачиваясь глубокой философией о том, что такое свобода воли и проч. По сути, их интересовал не сам человек, а только заложенная в природе человека возможность альтернативы как таковая. Когда людей несколько, возникают интереснейшая интерференция между имеющимися у каждого из них альтернативами. Эту интерференцию и изучает теория игр.

Начиная с великого Нэша, математики активно изучали вопросы кооперации, то есть, проблему выгодности/невыгодности совместного, согласованного, договорного поведения людей в игре. Теория кооперативных игр изучает самые общие вопросы кооперации: в каких случаях выгодно договариваться, а в каких - действовать независимо; в каких выгоднее соблюдать договор, а в каких выгоднее "кинуть" других партнеров.

Решения в игра бывают самые разные. В частности, разрешается образовывать "заговоры" - то есть, такие коалиции, которые совершают "кидок" согласованно.
Устойчивость решения игры - это такая ситуация, когда "кидать" невыгодно никому: ни каждому отдельному участнику, ни любой возможной коалиции участников. К сожалению, в реальной жизни такого рода устойчивость наблюдается достаточно редко. Поэтому последнее время активно развивается теория ограниченных кооперативных игр, в которых устойчивость решения обеспечивается запретом на создание некоторых коалиций. Скажем так, создавать "заговоры" в таких играх нельзя или просто невозможно.

Фактически нам для теории Власти нужно именно это - ограниченные кооперативные игры. Способность человека создавать коалиции имеет свои естественные пределы: в конце концов, человек просто физически не может поддерживать регулярные контакты, если число этих контактов превышает число Данбара. Так что математические теории-монстры, в которых нет никаких ограничений на возможность образования коалиций, представляются пока такими же бесполезными для физики Власти, как и многие другие пусть и красивые, но не имеющие пока применения в физике математические конструкции.
Но контакты между людьми всегда составляются из отдельных пар! Даже если представить себе помещение, в котором общаются между собой множество народа или кто-то залез на броневик и выступает перед толпой - все равно, реальный сколь угодно сложный человеческий контакт всегда состоит из множества отдельных пар (лектор-слушатель).
Потому самое естественное и непринужденное с точки зрения физика ограничение на возможность образования коалиций - это рассматривать любую коалицию как совокупность пар.

Я предлагаю назвать соответствующий раздел теории ограниченных кооперативных игр так: теория игр с сетевой кооперацией. "Сеть" в математике означает то же, что и "граф", то термин "сеть" звучит более по-русски и удобнее с точки зрения возможностей словообразования. Словосочетание "теория игр с кооперацией на графах" тоже неплохо выражает суть дела, однако кажется мне более громоздким.

Итак, в общем виде "игра с сетевой кооперацией" - это некоторое множество игроков N, для каждого из которых имеется некоторый спектр выбора Sn и некоторая функция "полезности" или "выигрыша", значение которой зависит не только от выбора данного игрока, но и от выбора всех прочих игроков: fn(S1,S2...Sn...).
При этом либо каждая пара игроков может образовать коалицию, и вести взаимовыгодные совместные действия, либо задано некоторое множество "возможных пар" - то есть, граф или сеть допустимых связей между игроками. Таким образом, любая коалиция в такой игре представляет собой некоторый подграф или подсеть графа/сети допустимых связей.
При этом возможности каждого участника n определенным образом расширяются: теперь он может не только сделать индивидуальный выбор Sn из спектра возможных, но также и заключить договор с тем из участников, с которым его связывает связь в сети допустимых связей (иначе говоря, ребро в графе допустимых связей). Если визави согласится на эту сделку, то предполагается, что если связь между игроками k и m установлена, то далее эта пара действует совместно, используя весь имеющийся у них спектр возможных действий Sk*Sm с целью наибольшего выигрыша для каждого из них.

Можно попытаться сразу сделать следующий стандартный для теории кооперативных игр шаг: предполагая, что все участники действуют максимально разумно, априори приписать каждой возможной коалиции некоторый "гарантированный выигрыш", вычисляемый по правилу минимакса/максимина (вообще говоря, на множестве смешанных стратегий, что соответствует самому оптимальному с точки зрения теории игр поведению данной пары). А значит, далее можно не рассматривать конкретные наборы Sn для каждого игрока, автоматически предполагая, что он ведет себя наиболее рациональным образом. При этом математическое описание игры резко упрощается!
Теперь набор возможных стратегий каждого игрока сводится к выбору какого-то набору из множества допустимых для него связей. А вся игра в целом - это отображение подсети/подграфа реализованных в каком-либо случае связей в множество гарантированных выигрышей для каждого из игроков.

Продолжение:
Кажется, Власть - это не кооперация, а торг

Кремль

С огромным изумлением я обнаружил, что эта жемчужина русской литературы - рассказ Александра Добровольского "Кремль" до сих пор недоступна широкому читателю. В принципе, этот текст, покопавшись полчаса, можно найти в Интернете - но лишь в составе каких-то странных вспомогательных документов для каких-то учебных заведений. Между тем, это пусть маленький, но настоящий шедевр нашей литературы. И это должно быть свободно доступно для всех!



Великому русскому писателю случилось прожить почти всю сознательную жизнь при коммунистах. Естественно, его не публиковали. Мало того, его посадили в концлагерь, а все его рукописи сожгли.
А теперь благодарные потомки даже не удосужились издать в Интернете то немногое, что он успел написать по выходе из лагеря, незадолго до смерти.




Это надо исправить.

[Spoiler (click to open)]



Александр Добровольский



Кремль





1



Я родился в Замоскворечье, в Садовниках, в доме Мусурина. Здесь прошло мое младенчество. В памяти моей от него остались только отдельные разрозненные картины: я ползаю по полу перед буфетом. Нижние дверцы буфета раскрыты. Внизу стоит кувшин. Светло-желтый. Солнце бьет прямо на него. От солнца он горит и сверкает. Я перестаю ползать и уже ни на что не смотрю — только на него.

Мне было года три, может быть, четыре, когда мы переехали на другую квартиру, в тех же Садовниках, ближе к Устьинскому мосту, в дом Челышева. Здесь мы прожили до моего поступления в гимназию, и от этого периода моей жизни в памяти остался уже не только один желтый кувшин.

Это удивительно, как сохранила мне память во всей свежести все эти краски, предметы, звуки, голоса, все то своеобразие быта, все то, что было жизнью нашей семьи за эти четыре года в доме Челышева.

Наш дом был двухэтажный, каменный, на четыре квартиры. Он был построен в той спокойной, коробочно-гладкой архитектуре, как строились в 80-х годах прошлого века все купеческие дома Москвы. Прямые гладкие линии фасада. Все симметрично. Шесть больших высоких окон направо и налево от лестницы, делящей дом пополам. Широкие ступеньки лестницы. Солидные двери. Медные углубления с ручкой звонка. Внутри высокие потолки, паркет. Стены шириной в полметра.

Нашей детской была угловая комната в четыре окна по двум наружным стенам. Из них одно окно закрыто войлоком и завешено ковром. Это для тепла. Под окном стоит кровать нашей няни. От двери по внутренней стене — кровати двух братьев постарше. Моя и Сережина кроватки, еще с боковыми сетками, сдвинуты вместе в самом теплом месте, у печки. Посредине комнаты стол. В углу комод для игрушек.

Самое интересное для нас в комнате были подоконники. Они были такие широкие, что, забравшись на них, можно было сидеть с ногами, можно было расставить кругом себя несколько коробок с солдатиками, и все же оставалось место, где мог устроиться со своими сокровищами еще кто-нибудь из братьев. Подоконники были каменные, холодные, и мама запрещала нам на них сидеть. Но запреты не действовали. Слишком много чудесного можно было видеть оттуда.

Здесь пережил я свое первое душевное потрясение.

Угловое окно задней стены выходило на Москву-реку. Наша квартира была во втором этаже, и из окна, если смотреть вверх по реке, открывался вид величественный и замечательный. Когда я в первый раз взобрался на подоконник и взглянул на то, что мне открылось, я пришел в такое возбуждение и поднял такой крик, что пришли взрослые, и на мои вопросы: «Что это? Что это?» — каждый, кто смотрел туда, куда я тянулся рукой, говорил: «Это, Саша,— Кремль».

Утром я не давал себя одевать. Мне хотелось лезть на подоконник смотреть на Кремль. Я уже отличал, где колокольня, где башни, какие церкви. А когда Кремль освещало солнце, и загоралось все его золото, и сверкали его кресты — я впадал в зрительное оцепенение, как перед моим младенческим кувшином.

Я хотел понять: а зачем Кремль? И чей он? И что это — Кремль? Я спрашивал. Одни мне объясняли, но как-то пространно, так, что я мало понимал. Другие смеялись, вроде старшего брата Леонида: «А вот хочешь, я покажу тебе Кремль?» — и больно дергал за уши. Всех понятнее сказала нянька: «Кремль — это где цари живут».

Вскоре я с Кремлем всем надоел, и, если кто входил и я начинал свои расспросы о Кремле, я слышал короткое: «Тебе же сказано, чтобы ты не сидел на подоконнике. Слезь!»



2



Когда мне пошел седьмой год, мама сказала, что пора мне учиться. Школу для меня не выбирали. Я шел по проторенной дорожке. Меня отдали в детское училище Валицкой на Маросейке, где уже учились мои братья Костя и Миша. Сережа (он был младше меня на два года) поднял такой плач, когда узнал, что Саша пойдет в школу, а он не пойдет, так был безутешен, так страдал, что, когда мама повезла меня к Людмиле Николаевне Валицкой, она взяла с собой и Сережу. Людмила Николаевна очень им заинтересовалась. Она сразу решила, что это «алмаз». Так она называла тех детей, в которых она угадывала большую одаренность и которые, думала она, прославят ее школу. Хотя по годам Сережа был еще очень мал, она согласилась принять и его. Сережа поступил в приготовительный класс, а я в первый.

Так мы стали ходить с Сережей на Маросейку. Утром нас отводила туда няня, а приходила за нами, чтобы отвести нас домой, чаще наша горничная Поля. Ходили мы, конечно, пешком. Выйдя из дома, мы поворачивали на «толкучку». Так называлась часть площади перед Устьинским мостом, огороженная деревянными столбиками, окрашенными красной краской, где шла ручная торговля всяким старьем и где всегда толпилось много народа.

Перейдя Москву-реку по Устьинскому мосту, мы пересекали самое опасное место. Здесь был перекресток. Ехали отовсюду. С Устьинского моста. Сверху, с горы, от Яузского бульвара. Сбоку возчики гнали свои возы от Яузского моста, а там, слева, тянулись обозы по Москворецкой набережной. Мимо невысоких одноэтажных флигелей, входивших во владение Воспитательного дома и вытянувшихся во всю длину Устьинского проезда, мы поднимались на Солянку. С Солянки, при повороте ее к Варварской площади, входили в Спасоглинищевский переулок 2 и им выходили на Маросейку. Детское училище Валицкой помещалось в том же доме, где была женская Елизаветинская гимназия, и занимало его боковое крыло.

Память у меня была острая. Интерес к окружающему большой, и дорогу в школу и из школы вскоре я знал прекрасно.

Иногда, когда днем нас провожала Поля, она меняла привычный путь на новый и вела нас бульваром от Ильинских ворот к Варварской площади и уже оттуда переходила с нами на Солянку. Когда в первый раз мы шли бульваром, меня удивило, что с одной стороны не было домов, а тянулась белая стена. Я показал рукой на стену и спросил:

— Это что?

— Што ж ты, не видишь? Стена.

— А там что?

— А там Кремль.

Я был поражен. Как, мой Кремль, который я мог видеть только издалека, если залезал на высокий подоконник в нашей детской, был так близко?

Когда еще раз мы пошли бульваром, я сказал:

— Поля, а там, за стеной, Кремль?

— Известно, Кремль.

— Поля,— попросил я как можно жалобней,— пойдем посмотрим.

— Што выдумал! Мамаша заругаются.

С Полей я спорить не смел.



3



Время шло. Прошла зима. И вот случилось необыкновенное. Когда кончились уроки и уже все дети разошлись, мы одни сидели с Сережей на стульях в зале и ждали, когда нас вызовут.

Вошла самая молоденькая наша учительница Елена Адамовна. Она увидела, что мы сидим в пустом зале, и подошла к нам.

— А вы зачем сидите?

— За нами никто не пришел,— сказал я горестно.

Елена Адамовна вышла в переднюю. Потом она раза два прошла по залу туда и обратно. Ясно, она не знала, что с нами делать. Наконец она решилась. Она спросила меня:

— А ты знаешь дорогу домой?

— Конечно, знаю.

Тогда она сказала:

— Саша, ты большой и умный мальчик. Возьми Сережу за руку и веди его домой.

Это она сказала зря. Я был не большой, а очень маленький. Кто меня видел, всегда говорил: «Какой маленький!» А про ум я не понимал. Но я был послушный мальчик, и, раз Елена Адамовна велела идти, надо было идти. Я взял Сережу за руку, и мы пошли.

Теперь, когда мы были на улице, у меня начались смущения и соблазны. Если идти по Спасоглинищевскому, там против еврейской синагоги был дровяной двор, и оттуда могли выскочить мальчишки и нас обидеть. По бульвару было идти лучше уже потому, что не так скоро придешь домой, а потом, если идти по бульвару, нужно было пройти мимо аптеки Брунс, которая была на углу Маросейки. Там жил Коля Брунс, тоже мальчик из нашей школы, мой товарищ по классу. Будет интересно сказать ему завтра: «Коля, я вчера видел твою аптеку».

Мы вышли на бульвар, и тут я заволновался. Ведь за стеной был Кремль, и рядом не было Поли, чтобы мне пригрозить. Я думал, мы только войдем в ворота и посмотрим на Кремль, а потом пойдем домой.



Мы сошли с бульвара и пошли к воротам. Туда шло много народа, и вместе со всеми мы прошли через них. Я смотрел во все глаза. Где же сверкающие золотые соборы? Никакого Кремля не было. Была толкучка людей, что-то вроде нашей Устьинской толкучки, но только в сто раз больше. Кругом сновали, двигались, переходили с места на место люди с разным товаром. Вдоль по стене теснились какие-то прилавки, лавчонки, сарайчики. Прямо на земле стояли лотки, сидели торговки.

Мы шли уже по мостовой, с тротуара нас давно столкнули. Да и был ли здесь тротуар? Я шел все вперед. Ведь Поля сказала: «За стеной Кремль». А я тогда верил всему, что мне говорили. Может быть, он где-нибудь подальше. Вот сейчас обогнем тот дом и там его увидим. Мы шли по переулку. Потом вошли в другой переулок. Нас чуть не затоптали. Была такая теснота. Сколько здесь стояло извозчиков! Останавливались и подъезжали телеги. Прямо на тротуар разгружали ящики. Из ворот катили бочки.

Вдруг мне стало страшно. Я захотел назад, домой. Но тут я понял, что не знаю, где я, не знаю, как идти назад и где дом.



Я не заплакал, не закричал...

Моя крестная мать, бабушка моя, учила меня: «Саша, если ты заболеешь, если что потеряешь, если сам потеряешься, заблудишься или испугаешься, молись Богу, и Бог тебе поможет».

И я начал молиться. Я все куда-то шел и все молился: «Господи, помоги мне. Господи, приведи меня домой».

Куда мы шли, я не понимал, и как мы вышли из переулков на прямую улицу и куда по ней идти, я не знал. Дома вокруг были все большие и все какие-то нежилые, чужие и непонятные. Но чем становилось страшнее и непонятнее, тем горячее я молился. Я все просил: «Господи, приведи меня домой». Я просил Божию Матерь, святителя Николая. Улица кончилась, и я остановился. Прямо и направо была широкая площадь с высокой стеной. Я бы никогда не решился перейти эту площадь. Но налево было еще страшней. От поворота, стуча и громыхая, непрерывным потоком катились ломовики.

Что же мне делать? Куда мне дальше идти?

И тут кто-то наклонился ко мне и сказал: «Дети, идите за мной!»

Это была женщина, старая, как моя бабушка. Только бабушка была сгорбленная, а она, когда выпрямилась, была худая и высокая. И сказала она так ласково, как говорила бабушка, когда крестила меня на ночь. Голова ее была закутана в черный платок, и этот черный платок падал ей до ног и закрывал ее всю. Она еще раз оглянулась на меня и пошла вперед, налево, туда, куда с громом и грохотом катились ломовые.

А я, как она велела мне, пошел за ней. Мой испуг прошел. Раз она сказала, чтобы мы шли за ней, чего же было бояться! Она шла не рядом с нами, а впереди шага на четыре, но я все время ее видел. Я был маленький. Рядом шло много людей. Навстречу их шло еще больше, но все они не загораживали ее. Стоило мне посмотреть вперед, и я ее видел, видел всегда, как она шла, как она иногда поворачивала голову и взглядывала на нас. Она была точно выше всех, точно шла надо всеми. Столько шло народа, что я подумал, чтобы нам не растеряться с Сережей, и я еще сильнее держался за него.

Моя детская резвость стала опять проступать, и, смотря все вперед, я в то же время успевал заметить и то, что было кругом. Мы шли по большому мосту. Через перила с него была видна вода и внизу лодки и барки, и это все было интереснее, чем с Устьинского моста. Потом мы перешли мост и пошли по другой улице, очень узкой. Здесь народа, и шума, и тесноты было еще больше. Но это было ничего. Я видел ее перед собой, ее голову под черным платком и не боялся. А кругом было столько лавок и магазинов, сколько я никогда не видел. Они были рядом одна с другой и даже в два этажа.

Я так все разглядывал, что не заметил бы улицу, уходящую налево, но я вдруг остановился. А где же?.. Я не видел больше ее черного платка. Ее не было там, впереди, передо мной. И я услышал ее голос: «Теперь ты знаешь, где ты, и найдешь свой дом».

Она говорила очень тихо, как бы откуда-то издалека. И где была она, я не видел. А может быть, я уже и не думал о ней. Все, что только что было со мной, все забылось от той безудержной радости, которая меня охватила сейчас, потому что, когда здесь я смотрел кругом себя, я все узнавал. Узнавал, где я, где я стою.

Это были наши Садовники, только с другого конца. Как все это было мне знакомо! Ведь этим путем мы, мальчики: я, Сережа, Миша и Костя, так часто ходили к нашей бабушке, к ней в гости. Здесь с того угла мы поворачивали на Канаву и шли в Кадашевский переулок, где она жила на церковном дворе у Воскресения в Кадашах.

В каком же я был восторге, что теперь кругом опять все свое, что я все могу узнавать и называть. Вот красная церковь, где на стене образ во всю стену за стеклом. Здесь был нарисован большой белый конь, и на коне Георгий Победоносец, который бил копьем прямо в красный язык змея. А вот дом, где я родился. Когда Варя ходила к Мусуриным, она и меня брала с собой. Там я играл с Клавой в куклы и посуду, или она водила меня к ним на галерею, где окна были из разных стекол — синих, желтых и зеленых. И когда я влезал на скамеечку и прислонялся к ним, все было то синее, то желтое, то зеленое. Дальше вбок по переулочку была церковь Николы Заяицкого. Бабушка говорила мне, что здесь меня крестили, а мама водила нас сюда причащать. А вот это бани, куда мы ходили с папой. Сейчас же за банями начинается Устьинская площадь, и я вижу столбики ее толкучки. Вот и крыша нашего дома. Мы поворачиваем к себе. Мы пришли.

Дома я ничего не сказал. Сережа тоже молчал. Если бы я стал болтать, может быть, он что-нибудь прибавил, но я молчал, молчал и он. Так это все прошло и забылось.



4



Забылось ли? Нет!

Часто и гимназистом, и потом взрослым я вдруг задумывался. А кто же была эта светлая старица, которая вывела меня тогда из моей первой беды? Я опять слышал голос, как она сказала: «Дети, идите за мной». Я видел ее, покрытую черным платком, точно в мантии монахини, и как она шла передо мной выше всех, высоко над людьми.

Бог дал мне долгую жизнь. Умерли все: и друг мой Сережа, и Костя, и Миша, и Леонид, и моя Варя, и Маня. Умерла моя дорогая мамочка и папа, и незабвенная наша бабушка. Я один, и жизнь прожита.

Она была трудной и полной опасностей и великих страхов. Сколько раз вот-вот я мог погибнуть. Сколько раз я скользил на краю с бедой. Сколько раз, привлеченный манящей красотой, неосторожно заглядывал за предостерегающе поставленную стену и вместо красоты находил там ад и ужас, безобразие и грех. Но никогда, никогда я не был оставлен Богом. Его Божественная помощь находила меня и выводила из всех бед. Что же спасало меня? Молитва.

Моя молитва, которую я пронес по жизни, как свечку от 12-ти евангелий, была разной. То она ярко и чисто горела, а то затухала, и только маленький-маленький огонек дрожал на ней, готовый потухнуть от ветра, которым дул на нее страшный мир. Но я защищал этот гаснущий огонек и сердцем, и рукой. Потому что у меня был опыт ее чуда в моей первой в жизни беде.

Когда, заблудившись в переулках Китай-города, я остановился на углу Средних рядов, то, конечно, в своем испуге и смятении я не подозревал, что стою перед моим желанным Кремлем. Я не вошел в него, но туда вошла моя молитва. И в Вознесенском монастыре у Спасских ворот святая и преподобная Евфросиния, великая княгиня Московская, встала из своей пречистой раки и явилась ребенку, и путеводила мне, и привела меня домой. Так я знаю. Так я верю.



Преподобная мати Евфросиния, моли Бога о нас!



Москва. 1961 год, 30 мая.

Красноярская обедня

(Второй рассказ Добровольского, тоже почему-то отсутствующий в свободном доступе. Первый смотрите по ссылке. Эта история произошла во время Гражданской войны.)

Александр Добровольский


Красноярская обедня



Мой последний день в Москве и на Маросейке. 8-ое июля. Праздник явления Божией Матери Казанской.

На Маросейке это был храмовой праздник, и служба в этот день совершалась особенно торжественно. Я старался не проронить ни одного возгласа, ни одного песнопения, ни одной молитвы. Все запечатлеть, впитать в себя, запомнить, унести с собой. Ведь теперь, может быть, долго, долго я не прикоснусь к этой животворящей атмосфере христианского храма, не войду в строй православного богослужения, не ощущу благодати совершающихся здесь таинств.

Неожиданно мобилизованный, завтра, ранним утром, в партии таких же, как я, я уезжаю на фронт, в темное, внезапно развернувшееся передо мною будущее. И в какой момент! Когда сердце мое прилепилось к храму Божию, когда, кроме храма, божественной службы, все остальное уже не прельщало меня и не привлекало. Если бы была моя воля, я совсем бы убежал из мира, укрылся бы за монастырской стеной.

Вечером я в последний раз пришел на Маросейку. Служили нервно, с каким-то особым подъемом. Храм, как всегда, был переполнен молящимися. Но вот служба кончилась. Что это? Батюшка вышел из алтаря на амвон и обращается ко всем, замершим в ожидании его слов. Батюшка говорит. Я стою далеко. Я стараюсь уловить его слова. Он говорит обо мне:

„Завтра один из наших братьев уезжает на фронт. Помолимся же все, все вместе, всем храмом, да благопоспешит ему Господь, да сохранит его Божия Матерь, наша Помощница и заступница и благополучно возвратит („возвратит” здесь особенно батюшка усилил свой голос) назад в наш храм”...

И весь храм молился обо мне, об „отъезжающем” и как молился! Тихо и проникновенно пели сестры. Я весь молебен простоял на коленях. И как трепетало мое сердце, когда над затихшими молящимися зазвучал такой душевно-трогательный взволнованный, прямо к Богу идущий голос:

„И молимтися, Владыко Пресвятый, и рабу Твоему Александру Твоею благодатью спутешествуй... мирно же и благополучно и здраво... и паки цело и безмятежно возвращающа...”

Когда после молебна я подошел к батюшке в последний раз, он, благословляя, надел на меня крест, и все не отпускал, и долго на меня смотрел сосредоточенный, задумчивый, внутренне углубленный. Так он все еще молился за меня неслышной мне молитвой.

И после, все восемнадцать дней моего пути (взорванные мосты, разрушенные станции... медленно, медленно ехали мы на восток) я чувствовал около себя силу батюшкиной молитвы. Явно творилась надо мной Божественная помощь. И, наконец, в Уфе, где я должен был получить назначение и направление, совершенно чудесным образом меня направили не на фронт, а в штаб Окулова. Так, молитвами о. Алексея и маросейских братьев и сестер, я, вместо страшного и далекого фронта гражданской войны, очутился в Красноярске, в штабе начальника всей Западной Сибири Алексея Николаевича Окулова, которого я лично знал по Москве, и который отнесся ко мне вполне доброжелательно.

Штаб Окулова стоял не в самом городе, а в находившемся от него верстах в десяти бывшем женском монастыре, рассеянный по его деревянным корпусам и дачам, в сосновом лесу на самом берегу Енисея.

Мобилизован я был как-то странно, с отметкой „без ношения оружия”. Ни к какой военной службе я не годился, и Окулов не знал, что со мной делать. Он вызвал своего подчиненного Вл. К., который хозяйничал у него в канцелярии и передал меня ему, сказав: „Дайте ему какую-нибудь письменную работу”. Вл. К. был сам москвич, бывший студент Московского Университета, отнесся он ко мне как к земляку и зла мне не творил, но, конечно, я был ему совершенно чужд. „Тютя какой-то” — сказал он про меня.

Обмундировали меня на потеху всем красноармейцам. Дали мне большую серую сибирскую папаху, почему-то длинную до пят кавалерийскую шинель. Обуви на мою ногу не нашлось никакой, и я ходил в своих ботинках на шнурках, а если прибавить к этому еще очки, то можно представить, какой я был — чучело.

В бытовом отношении я был устроен довольно плохо. Жил в канцелярии, спал на скамейке, питался от красноармейского котла, что было очень скудно. Иногда наши вестовые, которые со мной подружились, наворовав где-нибудь картофеля, варили картофельную кашу, и тогда меня угощали.

Но все это мало меня огорчало. Я жил весь погруженный в ту внутреннюю молитвенную жизнь, в которую я вошел в последнее время на Маросейке. А внешне я жил — чужой миру в чужом мне мире. Одно, что меня угнетало — это отсутствие божественной службы, невозможность быть в храме. По всему этому так наголодалась и истомилась моя душа! Ведь с последней службы в день праздника явления иконы Божией Матери Казанской прошло много времени, и теперь, когда я молился, я просил у Господа только одного, чтобы Он не отверг моего горячего желания и устроил „ими же веси путями” мое приобщение к храмовой молитве.

Покидать штаб в течение недели я не мог. Но было воскресенье и, когда я попривык и огляделся, я разобрал, что мои товарищи — военные из штаба, регулярно уезжают каждое воскресенье в город и весь день проводят там. И я стал думать, как бы мне совершить такое путешествие, конечно, не для развлечения, а для посещения храма.

Ни лошади, ни экипажа у меня не было. Идти нужно было пешком. Но я не думал ни о каких трудностях, ни о какой усталости. Какая могла быть усталость, когда сердце мое горело одним желанием храма Божия! При моем приезде в штаб, мне пришлось пробыть несколько часов в Красноярске, и я тогда много гулял по нему и хорошо запомнил его собор, его местонахождение и дорогу к нему от вокзала и от него к вокзалу.

Во время моего пребывания в канцелярии штаба, я завел одно знакомство. Дело в том, что у Окулова был приемный день, один день в неделю, когда он принимал вольных граждан, обращающихся к нему с разными просьбами, главным образом, по поводу сидящих и ждущих своей участи офицеров бывшей Белой армии, заключенных здесь в Красноярске, в артиллерийском городке. Вл. К. приспособил меня в виде регулировщика что ли, который устанавливал бы порядок и пропуск к Орлову просителей.

Среди ходивших к Орлову была одна мать, жительница Красноярска, которая хлопотала о судьбе своего сына-офицера. Он уже один раз был приговорен к расстрелу, чудом избежал его, и теперь она с ужасом и трепетом ждала для него самого плохого. Почувствовав во мне верующего человека, она ухватилась за меня, надеясь, что я ей буду содействовать в ее хлопотах. Она очень просила меня, если я поеду в Красноярск, чтобы я зашел к ней, очень подробно она описала мне, как найти ее дом, взяла с меня слово, что я исполню ее просьбу.

Так вот у меня создался такой план. Рано утром я уйду из монастыря, дойду до вокзала. Там на вокзале напьюсь чаю, передохну и потом, часам к 10-ти приду в собор. После службы из собора я зайду к моей знакомой, отдохну у нее и к вечеру вернусь в штаб.

Все обдумав и усердно помолившись Богу, чтобы Он не отверг моего горячего желания и споспешествовал мне, я в первое же воскресенье двинулся в путь.

Был конец августа. Погода прекрасная. Светло.

Идти было легко, поклажи у меня никакой не было и в начале 10-го я пришел на вокзал. На вокзале я хотел напиться чаю, но буфет был закрыт. У одного окна собралось несколько человек, вроде служащих вокзала. Одна женщина что-то рассказывала, другая плакала.

Я решил не задерживаться и идти скорее в собор. От вокзала к городу было недалеко. Дорога была прямая, что-то вроде шоссе. По бокам шоссе шли дорожки для пешеходов. Город начинался чем-то вроде невысокого заборчика. Такие невысокие, сквозные загородки бывают у железнодорожных палисадников. Шоссе, конечно, не было ничем перегорожено, но на дорожках для пешеходов были поставлены деревянные вертушки, так называемые турникеты.

Я увидел, что около них стоят красноармейцы с винтовками. Я подумал: „Не буду проходить среди них, пойду прямо по шоссе”. Я прошел и вскоре от поворота вышел на городскую улицу, по которой и направился к центру и собору. Как я вошел в город, так и дальше шел по середине улицы. Движения по ней, езды никакой не было, и я никому и никто мне не помешал. В тоже время я с недоумением озирался по сторонам. На улице никого не было, только почему-то на всех углах стояли красноармейские посты.

Один раз калитка у одного дома отворилась.

Вышла женщина. И сейчас же с обоих углов к ней двинулись вооруженные красноармейцы. Мне стало как-то неприятно, но я укорил себя, что иду молиться, иду к церковной службе и развлекаюсь всем, что меня не касается. Так я шел минут 15-20. И кругом было все то же. Совершенно пустые улицы и везде вооруженные красноармейцы, их посты, заставы, патрули...

Но вот, наконец, собор.

С каким чувством входил я в его двери, медленно поднимался по ступенькам, внутренне очищая и освящая себя прикосновением к первым святым изображениям крестов и склоняясь перед наддверной иконой.

Служба уже началась. Вид иконостаса, хоругвей у клироса, святых икон кругом, все меня трогало до слез. Я погрузился в глубокое молитвенное состояние, жадно внимая всему чину, так знакомому мне, православной литургии.

Но как ни был я молитвенно сосредоточен, я не мог не ощутить что кругом меня что-то странное. Во-первых, кроме меня во всем обширном храме не было ни одного молящегося, никого, ни одной в темной одежде женщины, старушки, что так неизменно видишь даже в самом пустом нашем храме...

Служил епископ. Я навсегда запомнил его облик, его имя: Никодим, епископ Енисейский и Красноярский. Но эта архиерейская служба как-то не походила на архиерейскую службу. Так она была странно бедна. Не было ни певчих, никаких людей на клиросах. Какой-то человек один пел на левом клиросе. Священнослужителей, сослужащих епископу, было всего два.

Но опять я подумал: „Это мое искушение. Подумаю обо всем после службы”.

Так как никого не было, я стал один у Царских врат и стал следить за службой: радуясь и горячо молясь. Так простоял я до конца службы.

Я подошел к вышедшему на амвон епископу. Он меня благословил; но я сомневаюсь, — видел ли он, кто перед ним. Никогда не видал я, чтобы человек был так погружен и в такую скорбь. Только что слезы не бежали по его щекам. Я отошел от него и пошел в середину храма, на правую его сторону. Там была сооружена очень красивая сень, как бывает над мощами святых угодников. Здесь в гладкой металлической доске была вделана розетка с надписью кругом: „Часть мощей святителя Иннокентия Иркутского чудотворца”. Я преклонил колена, помолился угоднику, приложился к его святым мощам. Потом поклонился иконастасу, святым иконам направо и налево, и, поблагодарив Бога за Его милость ко мне, вышел из собора.

Выходя из собора, я уже решил, что отсюда пойду к моей красноармейской знакомой, отдохну у нее, а кстати расспрошу, что у них творится в городе.

На улицах все было так же, как и раньше. Совершенная пустыня. Ни одного человека, и только красноармейцы на углах, только проходящие воинские патрули. И опять я пошел посреди улицы, но моя тревога стала нарастать. Наконец, я нашел нужный мне дом и постучал в дверь.

На мой стук открыла знакомая мне женщина. Она ахнула: „Как вы сюда попали”? — дернув меня к себе, она захлопнула дверь. Она все твердила: „Как вы сюда попали?? Как вы пришли? Как вы могли сюда придти?” Вдруг она залилась слезами. Она что-то начала рассказывать мне, все время прерывая свой рассказ, то неперестающим плачем, то судорожными паузами.

Из ее бессвязного рассказа я все-таки начал понимать. Город оцеплен. Всю ночь и сейчас идет обыск всего города. Ни один человек не может ни войти в него, ни выйти из него. Всякий появляющийся на улице, если он не знает пароля, сейчас же арестовьюается. Ее дочь служит на телеграфе. За ней пришел воинский патруль и только с ним она могла пойти на службу.

Женщина замолчала. Она погрузилась в такое же оцепенение, в такую же скорбь, какую я видел в соборе. Я оглянулся. Вокруг все было перевернуто. Выдвинуты ящики комода, открыты шкапы и сундуки. Куча всяких вещей валялась на полу. Я чувствовал, как меня начинает бить нервная дрожь. Я думал: „Если теперь сюда опять войдут производящие обыск по городу, если они спросят, кто я и как сюда попал, что я отвечу? Если я скажу им правду, это будет ужасно. За кого они меня примут и что со мною сделают?”

Я тоже стал цепенеть, как моя знакомая. Не знаю, сколько прошло времени. Вдруг в дверь застучали. У меня замерло все внутри. Вошла молодая женщина. Она сказала громко, радостно: „Кончилось! Запрещение ходить по городу снято!”

Тут она увидела меня. Она взглянула вопросительно. „Это из штаба Окулова”, — коротко сказала старшая. Молодая женщина сделала мне знак, чтобы я вышел за ней. Когда мы вышли на крыльцо, она сказала: „Если вам надо вернуться в штаб, идите вот по этому переулку вниз. Тут две минуты ходьбы. Вы попадете на пристань. Сейчас отходит первый пароход в монастырь. Если Вы не попадете на него, вы совсем не попадете. Вы знаете, как сейчас люди бросятся”.

Я, даже не оглянувшись на нее, поспешно пошел вниз. Я пришел на пристань и подошел к кассе. Вдруг у меня мелькнула дикая мысль: „А если кассир меня не увидит?” Нет, женщина, сидевшая у окошечка, взяла мои деньги, дала билет и сдачу.

Я вошел на пароход, сел на лавочку. Я почувствовал, что у меня начинается головокружение. Но когда пароход отошел от берега и пошел по Енисею, я очнулся и стал приходить в себя. Когда мы приехали в монастырь, я уже владел собою. Я пошел прямо в канцелярию. Вл. К. встретил меня необычной для меня воркотней.

„Есть же люди, которые в выходной день отдыхают, гуляют, а я, как проклятый, сегодня весь день вишу на телефоне. Чуете? Все наши, кто утром поехал в город, арестованы и сидят у коменданта. И вот я должен о каждом давать объяснения и разъяснения, кто он и что он, и действительно ли он тот, кем себя называет. Да ну их к дьяволу!”

Он ушел звонить по телефону.

„А счастлив ваш Бог, — обратился он ко мне час спустя, - что вы здесь где-то болтались, а не пошли в город. Сидели бы сейчас у коменданта”.

Я промолчал. Если бы я сказал ему, что я как раз ходил в город, что я в Красноярском соборе отстоял обедню, что я только что приехал из города на пароходе, что бы сделал он? Наверное, вызвал бы санитаров, чтобы меня взяли, так как я сошел с ума. А между тем, может быть, никогда мой ум не был так правилен и светел, никогда не было так чисто мое сердце, полное хвалы и благодарений.

„Благословен Бог мой, который не отверг молитвы моей и не отвратил от меня милости Своей” (Ис. 65,20).



Москва, 22 июня
Свящмуч. Евсевия