April 9th, 2020

Афанасий Андреевич (Орловский)


Во время оккупации Орла немцы хвастались, что скоро возьмут Москву. «Москва — капут», — говорили они. Но Афанасий Андреевич видел дальше их.

Однажды Афанасий Андреевич и я сидели на лавочке на Афанасьевском кладбище, смотрим: идет немецкий солдат. Афанасий Андреевич подзывает его к себе, достает из кармана горсть мелких немецких денег — пфеннигов — подает их немцу и говорит: «На, пан, возьми, на них больше уже ничего не купишь!» — и высыпал их солдату в руку. Тот заулыбался, поблагодарил за подарок и, конечно, ничего не понял.

Афанасий Андреевич как-то пришел в гости к одной моей знакомой, сидят они, в это время кто-то вошел на кухню. Афанасий Андреевич говорит:

— Мама, посмотрите, кто там пришел.

Она выглянула в дверь: там стоял немецкий солдат.

— Проклятый немец пришел.

Афанасий Андреевич покачал головой и отвечает:

— Мама, не ругайте их. Они — наши гости: как пришли — так и уйдут.

Немцы готовились к отступлению. На всех заборах и домах расклеивали приказ, чтобы население Орла в такой-то день отступало по направлению к Брянску, на Запад. Те, кто не подчинятся приказу и останутся в городе, будут расстреляны как партизаны. И вот в тот день по всем улицам по направлению к Западу шли люди толпами, с детьми, с чемоданами и узлами, семьями и в одиночку.

Виктор Широков рассказывает:
«Я спросил у Афанасия Андреевича, что нам делать, как поступить. Афанасий Андреевич взял меня и соседа, подвел к зданию школы, которая находилась рядом с нашим двором, и, указав на плиту, которая находилась рядом с фундаментом в земле, сказал: «Вот здесь крепче всех крепостей». Мы постучали по плите: звук глухой. Когда плиту подняли, под ней обнаружилось подвальное помещение. Тогда Афанасий Андреевич перекрестил нас обеими руками, как архиерей, сказав: «Идите».
Мы быстро втащили туда матрацы, рюкзаки и все необходимое. В дальнем углу постелили матрацы. Я посадил свою мать и жену, закрыл люк, и мы притаились. Вдруг люк открывается, и в него заглядывает эсэсовец, а с ним собака-овчарка. Немец спустил собаку в подвал. Собака обнюхала три угла, а в наш не пошла. Немец ушел»

После освобождения Орла наши дома имели плачевное состояние — побиты и порушены, а починить их не было средств. Пришлось за ремонт сдать зал под общежитие железнодорожному техникуму. Поставили десять топчанов. Пришли десять девушек. Когда занятия закончились, они сдавали топчаны (сбитые три доски) и постельные принадлежности. И вот стали девушки относить казенное имущество, но одна топчан не понесла сдавать, а предложила мне оставить его у себя, т. к. она за него не расписывалась. Одним словом, оставила мне топчан. Беру его и думаю: «Я его не крала, наверное, греха большого не будет, что он останется здесь».

Через два дня встречается мне Афанасий Андреевич, подает мне руку и говорит: «Здравствуйте». Я подаю ему руку, а он ее задержал и начал разглядывать, смотрел-смотрел, а потом говорит: «Руки грязные — мыть надо». Я отвечаю: «Это чернота от картошки». Тогда Афанасий Андреевич махнул рукой: «Э-э-э!» — и ушел. Надо полагать, что говорилось это не о картофельной грязи, а о чем-то другом. Я стала думать, чем же могла загрязнить руки. Вроде чужого, как говорят, нитки не возьму, а тут: руки грязные. И вдруг вспомнила: топчан! Значит нельзя брать краденого, казенного. Пришла завхоз, и я ей отдала топчан.

В один из весенних дней пришел к нам Афанасий Андреевич. Мы были рады его приходу. Как раз получили паек, и можно было угостить дорогого гостя. Я начала готовить обед, а Афанасий Андреевич в это время хозяйничал в комнате. Пока я была на кухне, туда вошел человек высокого роста в серой солдатской шинели, с непокрытой головой, лицо загорелое, побитое оспой, с добродушным выражением. Обращается ко мне: «Подайте что-нибудь». Я налила ему супа и уделила кусочек хлеба. Он стал есть. Вижу: Афанасий Андреевич из комнаты наблюдает за солдатом. Солдат поел и ушел. Я стала подавать, обед в комнату. Афанасий Андреевич спрашивает у меня:

— А где тот солдат, что был на кухне?

— Он поел и ушел, — отвечаю я. Афанасий Андреевич говорит:

— Почему он не с нами здесь за столом? А знаете, кто был этот солдат? — и указывает на самый большой лист цветка, что стоял на окне. — Вот этот лист вырастил тот солдат. Почему он не с нами?

Я быстро выбежала на улицу, чтобы вернуть солдата, но его нигде не было видно. Мне стало горько за то, что я вовремя не спросила старца, как распорядиться с гостем; я поняла всей душой, что сделала большую ошибку: не приняла солдата, как дорогого гостя, а только на кухне.

Прошло несколько месяцев. Прихожу в Богоявленский собор на архиерейскую службу. Народу много. Когда диакон провозгласил на ектений: «О воинстве», а хор еще не успел запеть: «Господи, помилуй», из среды молящихся послышался сильный красивый тенор. Он трижды пропел: «Господи, помилуй». Многие невольно посмотрели туда, откуда раздался голос. Я тоже обернулась и, к своему удивлению, увидела того солдата, который заходил к нам при Афанасии Андреевиче. Тут мне вспомнился случай, произошедший в моем доме, и укором прозвучали в душе евангельские слова: «Все, что сделаешь меньшим братьям Моим, ты сделаешь Мне». И еще: «Я стою у двери твоей и тихо стучу. Услышишь ли ты?»

Мне часто приходила на ум мысль: какое вероисповедание более правильное - православное или католическое? Вроде и молитвы одинаковые, и Евангелие одно, но все-таки они отличаются друг от друга. Какое же из них более правильное? Оба вероисповедания распространены среди народов и имеют большие преимущества перед другими верами.

Я часто задумывалась над этим вопросом, и вот на мои мысли и сомнения Афанасий Андреевич ответил так: "Кому Церковь не мать, тому Бог - не отец", - и поясняет: "Церковь - моя, женского рода, и поп с длинными волосами. Костел - мой, мужского рода, и ксендз - бритый". Сказал мне так Афанасий Андреевич и отошел.

И вот стала я размышлять: костел - мужского рода, значит, он выше, а церковь - женского, второе лицо за мужчиной. Но почему тогда Афанасий Андреевич не ходит в костел и нас туда не посылает? Что-то здесь не так. Опять новая задача, и опять я не пришла ни к какому решению.

Через некоторое время встречаю я опять Афанасия Андреевича, который мне снова повторил: "Кому Церковь не мать, тому Бог - не отец". "Церковь - моя, женского рода (эти слова он сказал с особым ударением, как бы подчеркнул), и поп с длинными волосами, а костел - мужского рода, и ксендз бритый".

И тут, видимо, по молитвам старца мне открылся истинный смысл его слов. Только Мать Церковь может рождать чад Богу-Отцу. А костел? Как может костел рождать чад Богу, когда он мужского рода?

Жили две женщины: мать и дочь. Мать звали Александрой Степановной, а дочь - просто Шурой. Однажды, встретив Александру Степановну, спрашиваю: "Как живете, что хорошего?" А она плачет и отвечает: "Мою Шурочку осудили на 10 лет". "За что?" - спрашиваю. "Оклеветали. И не знаю, что делать. Осталась с маленькими внуками: одному - 6 лет, другому - 4 годика. Сама больная. Вот такая у меня скорбь. Хочу подать в Москву на пересмотр дела, но не знаю, подавать или нет?" "А вы бы у Афанасия Андреевича спросили", - посоветовала я. "Спрашивала, да ничего не поняла. Вот если бы с вами пойти. Вы его больше понимаете", - отвечает она. Пошли. Афанасий Андреевич был у той женщины, чью корову он пас. Пришли. Старец говорит, указывая на нас: "Мама, вот их надо посадить к печечке". Я поняла, что надо нас принять тепло и сердечно.

Сели мы возле печки. Александра Степановна дала ему два больших яблока и сколько-то денег и говорит: "Афанасий Андреевич, у меня горе: мою Шурочку посадили на 10 лет. Подавать мне в Москву на пересмотр дела или не надо?" "Не надо. Что Москва? Москва не поможет. Ее Отец принял, чтобы мать не беспокоила. Вместе - вы бедные, а врозь - богатые", - говорит Афанасий Андреевич. А она ему опять свое: "Подавать или не подавать?" Видно, не поняла. Афанасий Андреевич повторил те же слова и ушел. Пошли и мы. Вышли на улицу, я и спрашиваю ее:

- Ну, поняла, что старец сказал?

- Нет, ничего не поняла.

- Да что же здесь непонятного, проще простого. Афанасий Андреевич вам ясно сказал, что Москва не поможет потому, что ее Отец принял, чтобы она мать не беспокоила. Значит, у вас были большие ссоры и виновата она. Вместе вы - бедные, когда люди ссорятся, грешат, они беднеют душой. А врозь богатые, т.е. в скорбях. Она в тюрьме, а вы с детьми несете заботу и ругаться не с кем.

Тут она говорит:

- Поняла. Я вам сейчас все расскажу, как Афанасий Андреевич у нас дома побывал. Шура последнее время стала ругаться с отцом, со мной, что ни слово - то хуже, что ни слово - то гаже, а я совсем стала нервная и больная. Один раз Шура так меня оскорбила на праздник Знамения Божией Матери, что я побежала к святому углу и закричала: "Матерь Божия, помоги мне, чтобы я ее не прокляла!" А в скором времени ее арестовали. Судил трибунал и, долго не разбирая, дал 10 лет по статье 58-й (агитация против советской власти). Все правильно. Мать-то тоже власть на своем месте, а она ее оскорбляла. А Афанасий Андреевич видел все и сказал, что Москва не поможет. Кто же может отвести карающую руку Отца Небесного? Никто!

Один молодой человек из Орла учился в Москве. После окончания учебы его оклеветали, состоялся суд, его осудили на два года лишения свободы. После суда под расписку его отпустили на несколько дней в Орел, к матери. И мать решила ехать с сыном за советом к Афанасию Андреевичу, который в это время находился в Москве. Приехали к старцу, а тот посмотрел на молодого человека и сказал: «Мыться надо, чтобы чистому идти к начальству». «Он вчера был в бане», — ответила мать, не поняв, о какой «бане» идет речь. Женщина, у которой гостил старец, подсказала истинный смысл слов Афанасия Андреевича: «Надо сходить в храм, исповедаться, причаститься». Когда просители ушли, то старец сказал: «Надо посылать телеграмму до Бога».

Быстро собрал со стола газеты, зажег их от лампады и с пылающей бумагой побежал по комнате к печке, бросил все, что от нее осталось, в топку. При этом он кричал: «Телеграмма до Бога! Телеграмма до Бога!» Так повторилось несколько раз.

На другой день, когда просители снова пришли, Афанасий Андреевич сказал молодому человеку, что теперь он может идти. А когда тот надел шинель, старец сам застегнул на нем пуговицы, говоря: «Идите». Юноша ушел, а вскоре вернулся радостный: «Прихожу в учреждение и говорю, что пришел отбывать срок, а сидевшая там девушка пошла, принесла мое дело и говорит: Молодой человек, какой вы счастливый. Вчера был пересмотр вашего дела и вас оправдали»

(Из воспоминаний Марии Николаевны Кирилловой, 1906-1986)

См. также