Category: литература

Позвольте представиться!

Уважаемому читателю желаю здравия, долгоденствия и просвещения духа!

Прежде всего, позвольте представиться. Я - писатель. Пишу художественную литературу, эссе и публицистику. На бумаге у меня опубликована только одна книга, на гонорар от которой я купил компьютер.

Надо сказать, заплатили очень скупо. Но меня это не слишком огорчило! Мне кажется, мы уже живем в эпоху электронных книг. Старое миновало. Теперь писателям надо приспосабливаться к новым условиям жизни. И мне кажется, что эти условия - намного лучше чем прежние. Пусть теперь невозможно заработать на литературе - зато между автором и читателем теперь не стоит никто. И это - великолепно!

Вот здесь в портале "Русский переплет" Вы можете найти основные тексты, написанные мною до того, как я завел себе ЖЖ. Тем, кто не любит черненького, советую почитать очень светлую "Сказку для старших". А тем, кто любит правду - немного страшную повесть "Король и Каролинка". Обе эти повести основаны на личном опыте - впрочем, как и вся литература.

А теперь вот я завел ЖЖ и публикуюсь сам, независимо от кого бы то ни было. И мне это нравится.

К сожалению, формат ЖЖ не совсем подходит для того, чтобы публиковать объемные тексты, потому здесь у меня в основном небольшие заметки на разные темы, хотя есть и большие работы, а именно:

Здесь я опубликовал повесть "Хуаныч и Петька"

Трёхсотлетняя война. Это большой цикл, даже несколько связанных между собой циклов о политической борьбе Европы XIII-XV веков, от взятия венецианцами Константинополя (1204) до начала Итальянских войн (1494).

Кроме того:

Заметки о религии и психологии

Теория Власти

Заметки по истории

Заметки по политологии

Между религией и политикой

Публицистика

Заметки об и на эсперанто

Чужие заметки, которые меня заинтересовали

Литература и искусство

Заметки, которые не уложились в эту классификацию

Личное

Я веду этот журнал прежде всего для себя самого и для узкого круга моих единомышленников. Главная цель этих записей - зафиксировать концепции, которые рождаются в моём уме. Раньше я этого не делал и сейчас с печалью понимаю, что кое-что из созданного мною уже подзабыл и теперь, заново столкнувшись с той же темой, вынужден второй раз проделывать ту же работу.

Раньше мне казалось, что если я что-то однажды понял, то я этого уже никогда не позабуду. Потому что то, что по-настоящему понято, просто невозможно позабыть, оно становится частью твоей души. Теперь я вижу, что я сильно переоценил свои силы. Оказалось, что понять что-либо по-настоящему гораздо труднее, потому что жизнь многогранна и неуклонно поворачивает даже самые знакомые темы новыми и новыми ракурсами.

Итак, я решился записывать свои мысли, чтобы я мог воспользоваться ими как готовым материалом спустя время. И чтобы ими могли воспользоваться те, кто мыслит в том же ключе. Если захотят! Я не навязываю свою точку зрения кому бы то ни было и тем более не стремлюсь формировать общественное мнение. Но мне нравится незаметно подбрасывать людям плодотворные идеи, а потом наблюдать, как с годами они мало-помалу становятся общепризнанными без моих малейших усилий, сами по себе, просто в силу естественно присущего им потенциала. И ещё: я знаю, что этот потенциал - не от меня, и мне нечем гордиться.

Но такой режим ведения журнала означает, что я далеко не всегда имею время и желание доказывать и подробно обосновывать излагаемые мною ментальные конструкции. Хотя бы уже потому, что многие из них складывались кропотливым трудом на протяжении десятилетий. И составлены они из очень разнообразного материала, с которым мне приходилось работать на протяжении жизни: от боевых искусств до Православия, от магии до релятивистской космологии, от гипноза до умной молитвы, от всемирной истории до небесной механики, от лингвистики до универсальной алгебры и так далее. Порой для того, чтобы понять логику моих рассуждений в какой-либо области надо хорошо разбираться ещё в нескольких весьма отдаленных от неё областях.

Кроме того, в моей внутренней жизни очень большую роль играют чисто духовные, мистические феномены. Я в общем-то трезвый человек и не доверяюсь всякому нашедшему откровению. Но в то же время я не склонен пренебрегать эзотерическим знанием, рассматривая его как важный дополнительный источник информации, вроде Гугля - доверять нельзя, но имеет смысл принять к сведению.

Потому читателю, который решился уделить сколько-то внимания этим записям, но не имеет оснований доверяться мне, имеет смысл относиться к ним как к разновидности художественной литературы. Ну, вот пришло автору на сердце желание нарисовать такую картину. Принесет ли это пользу, станет ли началом чего-то разумного, доброго и вечного - или будет просто позабыто, отброшено с годами, с накоплением жизненного опыта? Всяко может получиться. Главное - не навредить.

Потому не подходите ко всему этому со слишком уж серьезной меркой. Я всего лишь человек, а человеку свойственно ошибаться.

Хочу немного объяснить свою политику в отношении комментариев и комментаторов.
Я модерирую свой ЖЖ из эстетических соображений. Люди, которые комментируют мои тексты, являются частью некоего смыслового целого, которое я и пытаюсь уловить. В котором и сам я уже не автор, а один из героев. Это гораздо интереснее, чем монологическое творчество прошлого.
Но именно поэтому мне приходится удалять или ограничивать людей, которые приходят сюда не для того, чтобы творить, а чтобы разрушать по какой-либо причине - например, просто потому, что им не нравится моё творчество.
Таким образом, я удаляю из своего ЖЖ то, что мне просто не нравится, не гармонирует с тем целым, которые является целью моего поиска. По этой причине всякое богохульство или выпады против православных святых - это почти наверняка бан или как минимум удаление сообщения.

Ну, и пара слов официально:

1) Данный журнал является личным дневником, содержащим частные мнения автора. В соответствии со статьёй 29 Конституции РФ, каждый человек может иметь собственную точку зрения относительно его текстового, графического, аудио и видео наполнения, равно как и высказывать её в любом формате. Журнал не имеет лицензии Министерства культуры и массовых коммуникаций РФ и не является СМИ, а, следовательно, автор не гарантирует предоставления достоверной, непредвзятой и осмысленной информации. Сведения, содержащиеся в этом дневнике, а также комментарии автора этого дневника в других дневниках, не имеют никакого юридического смысла и не могут быть использованы в процессе судебного разбирательства. Автор журнала не несёт ответственности за содержание комментариев к его записям.

2) Автор журнала относится к числу идейных противников "законов об авторских правах". Уважая чужие авторские права, сам я пишу исключительно во славу Божию и потому всё мною написанное может свободно и безвозмездно распространяться, издаваться, переводиться и иначе использоваться полностью или частично, в коммерческих и некоммерческих целях, но при одном единственном условии: все это должно делаться в пользу Православия. Использование моих текстов во вред Православию будет рассматриваться как нарушение моих авторских прав.

Я вернулся. Разговор с Беневичем.

Рад сообщить моим дорогим читателям, что моё житейское странствие снова привело меня в спокойное место, где я могу с удобством набирать и редактировать лонгриды.
Теперь мне хотелось бы выложить в свой ЖЖ несколько концепций, которые появились или подросли за время моего отсутствия здесь.

И начну я с мимолетного, но весьма содержательного разговора с Григорием Беневичем.

[Spoiler (click to open)]Его слова я выделю курсивом. Цитирую:

"ДОБРОТОЛЮБИЕ" от З. ГИППИУС

Как напомнила сегодня М. Кудимова, через неск. дней исполняется 150 лет со дня рождения Зинаиды Гиппиус. Совсем "не мой" поэт (как и почти все символисты), однако есть одна сфера, в которой символисты никем пока не превзойдены в русской поэзии - демонология. Тут и великий Ф. Соллогуб, и З. Гиппиус. Удивительное дело, когда речь идет о нечистой родимые пятна символизма куда-то исчезают, появляется почти "акмеистическая" ясность и точность, пишут со знанием дела! Вот, например:

Дьяволёнок

Мне повстречался дьяволёнок,
Худой и щуплый ‒ как комар.
Он телом был совсем ребёнок,
Лицом же дик: остёр и стар.

Шёл дождь... Дрожит, темнеет тело,
Намокла всклоченная шерсть...
И я подумал: эко дело!
Ведь тоже мёрзнет. Тоже персть.

Твердят: любовь, любовь! Не знаю.
Не слышно что–то. Не видал.
Вот жалость... Жалость понимаю.
И дьяволёнка я поймал.

Пойдем, детёныш! Хочешь греться?
Не бойся, шёрстку не ерошь.
Что тут на улице тереться?
Дам детке сахару... Пойдёшь?

А он вдруг эдак сочно, зычно,
Мужским, ласкающим баском
(Признаться – даже неприлично
И жутко было это в нем) –

Пророкотал: «Что сахар? Глупо.
Я, сладкий, сахару не ем.
Давай телятинки да супа...
Уж я пойду к тебе – совсем».

Он разозлил меня бахвальством...
А я хотел ещё помочь!
Да ну тебя с твоим нахальством!
И не спеша пошёл я прочь.

Но он заморщился и тонко
Захрюкал... Смотрит, как больной...
Опять мне жаль... И дьяволёнка
Тащу, трудясь, к себе домой.

Смотрю при лампе: дохлый, гадкий,
Не то дитя, не то старик.
И всё твердит: «Я сладкий, сладкий...»
Оставил я его. Привык.

И даже как–то с дьяволёнком
Совсем сжился я наконец.
Он в полдень прыгает козлёнком,
Под вечер – тёмен, как мертвец.

То ходит гоголем–мужчиной,
То вьётся бабой вкруг меня,
А если дождик – пахнет псиной
И шерстку лижет у огня.

Я прежде всем себя тревожил:
Хотел того, мечтал о том...
А с ним мой дом... не то, что ожил,
Но затянулся, как пушком.

Безрадостно–благополучно,
И нежно–сонно, и темно...
Мне с дьяволенком сладко–скучно...
Дитя, старик, – не все ль равно?

Такой смешной он, мягкий, хлипкий,
Как разлагающийся гриб.
Такой он цепкий, сладкий, липкий,
Все липнул, липнул – и прилип.

И оба стали мы – едины.
Уж я не с ним – я в нём, я в нём!
Я сам в ненастье пахну псиной
И шерсть лижу перед огнём...

+++
Как здесь удивительно точно сказано о роли во всей этой метаморфозе "жалости", "сласти", о том, как "нечистый" становится второй натурой. Какие меткие определения: "безрадостно-благополучно", "нежно-сонно", а особенно -- "сладко-скучно"! Ну, прям, как отрывок из Добротолюбия, его, т.ск., "приложение", правда, без сведений об антидоте.


Конец цитаты.

На это я ответил:

Поэзия не самостоятельно создается умом человека, но непременно во взаимодействии с иным духом. Поэзия святая, святоотеческая вдохновлена Духом Святым. Поэзия светская, духовно нечистая, вдохновлена музами, которые суть псевдоним духов нечистых. Поэты знают, о КОМ говорят, когда они свидетельствуют о музах и богах. Жаль, что современные люди склонны понимать это метафорически. Какие метафоры, сплошной натурализм.

Когда я ночью жду ее прихода,
Жизнь, кажется, висит на волоске.
Что почести, что юность, что свобода
Пред милой гостьей с дудочкой в руке.

И вот вошла. Откинув покрывало,
Внимательно взглянула на меня.
Ей говорю: "Ты ль Данту диктовала
Страницы Ада?" Отвечает: "Я".

(Ахматова)

Тут у нас и состоялся диалог, который мне хочется сохранить в своём ЖЖ.

Цитирую:


Ну, это не единственное описание вдохновения в мировой поэзии. есть и не менее, а, скорее, более убедительное, без таких персонажей, как музы. Например: Люблю появление ткани,
Когда после двух или трех,
А то четырех задыханий
Прийдет выпрямительный вздох.

И так хорошо мне и тяжко,
Когда приближается миг,
И вдруг дуговая растяжка
Звучит в бормотаньях моих.

Или его же:

"На лапы из воды поднялся материк
Улитки рта наплыв и приближенье
И бьет в глаза один атлантов миг:
Явленья явного в число чудес вселенье".

Вы уверены, что эти строчки "от нечистого духа"? Если уж вообще рассуждать в таких понятиях применительно к творчеству, то стоит припомнить, что Св. Дух может действовать в человеке очень по-разному, как об этом пишет, например, Максим Исповедник. Может, лишь на время омывая от страсти, может даруя возвышенные созерцания тварного (причем, тоже иерархически разного), может даруя бесстрастие, а может и Сам, т.е. существенно и ипостасно, как говорит свт. Григорий Богослов применительно к Пятидесятнице. И это все один и тот же Св. Дух... Бесы же паразитируют на благодати, не дают ей (когда сам человек не расположен к тому), возрастать из силу в силу... Вселяют гордость получившему благодатный дар, и тем низвергают его и т.д. Но там, где есть хоть малейшее движение души в направлении омытия от страсти, ее очищения, перехода от бессловесной страстности к словесности (а чем еще занимается поэзия?), там без благодати не обходится. Такая у меня на сегодня "теология творчества". М.б. я и не прав.



"Неправ"? Не знаю, но мне нечего возразить. Всё так.
В Вашем комментарии содержится как вопрос, так и ответ на поставленный вопрос. Нечистые духи (музы) тоже воздействуют по-разному, и лишь изредка являются поэтам сами ("существенно и испостасно"), гораздо чаще человек лишь ощущает энергию, действие "музы", не видя её самой.
И конечно же, в любом человеческом творчестве есть содействие Святого Духа - как минимум, оно проявляется в том. что Дух не попускает "музе" выходить в своём действии за определенные пределы.


Содействие Св. Духа кому?


Конечно, человеку. Своими силами человек не может противостоять демону.


Ну, в общем, да... то, что я описал, далеко не охватывает все в искусстве... Но, согласитесь, что и сводить все в творчестве к действию нечистого духа было бы неверно. Вопросы эти, признаться, мне самому еще далеко не ясны.


Нельзя всё сводить к действию нечистого духа уже потому, что попущение Промысла неотделимо от Его вмешательства. Если Бог попускает "богам" действовать на людей, то лишь для того, чтобы само это действие использовать в Своих целях.

И лучший пример тут - Евангелие. Сюжет "убийство Христа" это явно дьявольская задумка, но это часть Божественного замысла о мире.


В этом сомнений нет. но не Вы ли сами, говоря о творчестве, начали с действия именно "нечистого"?


Вообще-то я начал со святоотеческой поэзии, и это не случайность.
Но поскольку контекст у нас - творчество вне Церкви, как уйти от вопроса о роли нечистого?

Начать с того, что ведь была же причина тому, что они писали не с христианских позиций.


Можно с "христианских позиций" писать совершенно бездарно. И с не-христианских - талантливо, т.е. вдохновенно. Это все банальные соображения, но от них никуда не уйти. Сам факт "христианской позиции" - может быть обычным наследованием веры отцов или - как вариант - прочитанных книг, или - как вариант - интеллектуальной моды. Ни один из этих факторов к личному действию благодати в человеке отношения не имеет.


Комментарий Michael Y. Medvedev:

Не вижу ничего чистого в попытке объявить светскую поэзию нечистой, святоотеческую – отдельной кастой в поэзии, и потоптаться на аллегориях и персонификациях. Анафемский подход, что уж стесняться, анафемский


Комментарий Григория Беневича:

Слабость этого подхода ясна, но есть в нем и элемент правды. Я пытаюсь вычленить его.


Очевидно лишь, что он вызывает протест у некоторой части почтеннейшей публики.

Именно тот факт, что явно вдохновенная поэзия может быть при этом богопротивной, и доказывает, что поэзия может вдохновляться нечистым духом.
Признаком же действия Благодати является, очевидным образом, вдохновенное и при этом Богоприятное творчество. Примеры очевидны. Это церковная поэзия Отцов, а также, например, "Куликово поле" Шмелева, по крайней мере те его главы, где речь идёт о явлении преподобного Сергия в Посаде в 1926 году.

Что святоотеческая поэзия черпает своё вдохновение из иного Источника чем известная часть светской, это ясно видно из того факта, что некоторые светские произведения не могут быть ассимилированы церковной культурой иначе как при условии полного их переосмысления, не оставляющего камня на камне от первоначального авторского замысла.


Для меня сильным является в данном случае подход, при котором мы наращиваем свое понимание того или иного автора. Если мы возьмем, скажем, ту же Ахматову и на основании явления ей "музы" объявим ее стихи инспирированные нечистым духом, что мы, собственно, лучше поймем в ее творчестве? Любой подход, при котором мы себя сами будем считать стоящими на стороне света, а других - на стороне тьмы или хотя бы сени смертной, внутренне (именно с христианской точки зрения) - слаб. Есть известная формула: для чистого - все чисто. И ее никто не отменял.


А почему кажется, будто в рамках моего подхода Ахматова оказывается на стороне тьмы?
Вот Христу являлся сатана, однако в Нём нет тьмы ни единой.



Вы же утверждаете, что этот нечистый дух именно вдохновлял поэта. "Диктовал"! А не просто ей явился


Григорий Беневич, вообще-то это утверждает сама Ахматова.
Но почему именно нечистый?
Она говорит, что это дух Данте. И?



Что нечистый - это Вы написали, а не я утверждаю!!! Ваш силлогизм таков: раз это не Св. Дух, а муза, значит это дух нечистый, под видом музы ей диктовал. Вот с ним мы тут и не согласны. Предлагаю признать, что Вам стоит еще подумать!


А почему это не Святый Дух? Я допускаю такую возможность. Но где я это утверждаю?

Моё утверждение более осторожно. Я говорю, что всякое подлинное творчество вдохновлено кем-то. Всё прочее надо утверждать предметно, исследуя плоды этого творчества.


Нет-нет, Вы утверждали, что светское творчество, в котором нет в буквальном смысле христианского так или иначе инспирировано нечистым духом, который к тому же лично и являлся иногда в виде музы или богов. Если вы от этого тезиса отказываетесь, перходя на более осторожный - вдохновенное творчество вдохновенно, то у меня вопрсов нет. Но ничего нового мы в новой редакции тезиса о творчестве не узнали.




Не совсем так.
Духом нечистым вдохновлено творчество, которое невозможно воцерковить.


Простите, я вынужден закончить этот разговор. У Вас непроясненная позиция с использованием непроясненных терминов.

Конец цитаты.

Конечно, я не стал настаивать на продолжении разговора, хотя для меня тут нет неясности ни с терминами, ни тем более с позицией. Однако невозможно ведь в рамках беседы в комментах изложить моё понимание этого вопроса.

Здесь надо было бы начать с вопроса о светской культуре. Что это за штука, когда и почему она вообще появилась? когда культура перестала быть религиозным, культовым феноменом, отделилась от культа, и начала самостоятельное существование? Лично я считаю, что это началось в иконоборческий период, хотя предпосылки к возможности такого развития были заложены ещё в ранней Античности. Что такое светская культура? Обычно светские люди рассматривают религию с позиций своей светской науки и культуры. Я отплатил им тем же, сделав обратное действие: рассмотрев феномен светской культуры с точки зрения религии.
И я действительно обнаружил в светской культуре пусть и замаскированное, но вполне определенное религиозное содержание. Эти идеи изложены в тексте
Феномен светской культуры, который я опубликовал 12 лет назад в Русском Переплёте. К сожалению, у этого текста есть серьёзные недостатки. И по-хорошему, его следовало бы переписать заново. Я уже не первый год думаю, не сделать ли это, разместив новый вариант этой работы здесь в ЖЖ.

Кроме того, мне следовало бы подкрепить свои рассуждения конкретными примерами духовных толкований различных произведений светской культуры. К счастью, за эти годы я накопил уже довольно много таких толкований (см. раздел Литература и искусство). Возможно, в этом случае у Григория Беневича не осталось бы впечатления, будто мой подход не позволяет нам наращивать свое понимание того или иного автора.

Тайна армянской Рыбки

Меня попросили истолковать этот мультик.



С удовольствием исполняю.

Что-то сразу понятно, лежит на поверхности.

А именно: Ээх и Рыбка это одна команда. В самом деле, едва ли Старик ни разу в жизни не говорил "Э-эх!" до этого случая. А "сработало" лишь после встречи с Рыбкой. Трудно сомневаться, что зовут духа вовсе не "Ээх", и стариковым "Эх"-ом просто воспользовались как предлогом, чтобы втянуть Старика в историю.
Потом, Ээх слишком легко уступил Рыбке победу и слишком показательно "взорвался" в небесах, демонстрируя своё поражение. Духи не так тупы, не любят сдаваться и всегда выкручиваются из любых положений, если есть хоть малейший шанс. Проигрывают они только Богу. Так что тут "усё ясно".

Неясно другое.

Зачем Рыбка вообще попалась Старику? Духи не попадаются в сети просто так. Да и вырваться из сети не составляет для них никакого труда, что ясно и показано в финальной сцене, когда Рыбка отбрасывает человеческий облик и принимает вид Рыбки. Нет, тут скрыта какая-то загадка. Зачем нужно было попасться в сеть, предоставить Старику и Бабке возможность проявить своё благородство, затем создать для них (мнимую) опасность и наконец "спасти" от этой опасности?

Я догадываюсь, что вся эта история была затеяна для того, чтобы всучить Старику волшебный Столик. Но в чем истинный смысл этого артефакта и цель всей интриги - не знаю. Повествование обрывается "на самом интересном месте", когда артефакт оказывается в распоряжении Старика, причем таким образом, что Старик более не ждёт подвоха.

В сущности, это не сюжет, а завязка какого-то большого сюжета.

Что можно добавить?

Ну, очевидна перекличка этой армянской сказки со знаменитой благодаря Пушкину русской сказкой о Золотой Рыбке. Но армянский Старик кажется намного благороднее и умнее русского, а уж армянская Бабка и вовсе ни в какое сравнение не идёт сравнительно с русской. Наверное, для создателей фильма это было важным соображением. Но Вы же знаете, что меня в моих толкованиях мало волнует замыслы создателей. Для меня гораздо интереснее то, что у них по факту получилось. Потому что именно в этом проявляется действие Музы. А искусстве по-настоящему интересна именно Муза.

Муза этой сказки - Рыбка (ака "Ээх"). Но в чем смысл всей интриги как целого? Не знаю...

Постскриптум (из обсуждения):

С демонами нельзя действовать по принципу "от противного", "делай все наоборот". Они слишком хитры, и легко манипулируют теми, кто применяет столь простые стратегии.
Потому если Рыба дает хороший совет, отсюда не вытекает, будто совет плохой. Скорее всего, если бы Старик поступил иначе, более корыстно, его заловили бы ещё быстрее и основательнее. То есть, он совершенно правильно сделал, отпустив рыбку. Ошибку он допустил в другой момент - когда взял от кого попало сомнительный подарок (столик).

Сказка о попе и работнике его Балде

Вчера мне пришло в голову толкование на известную всем со школы сказку Пушкина.

Исходная точка моего рассуждения - уверенность в том, что ни один человек не может победить дьявола своими силами, не привлекая помощи Бога. Это опыт духовной жизни и в конце концов просто самоочевидная аксиома. В конце концов дьявол это бог с маленькой буквы, так что попытка противостоять ему своими силами для смертного человека заведомо бессмысленна.

Ну а раз так, то обращает на себя внимание то обстоятельство, что Балда в сказке Пушкина побеждал дьявола, причём неоднократно, и именно своими силами, не привлекая помощи Бога. Конечно же, тут помогал ему Пушкин, а вернее, муза Пушкина. Иными словами, дьявол же ему и помогал.

А значит, мнимая борьба с чертями в тексте это постановка, спектакль. Цель которого состоит в том, чтобы убедить Попа, ну а заодно и читателя, что Балда не зря ест свой хлеб.

В действительности Балда это не простак, но великий маг. То есть, человек, находящийся в союзе с тёмными силами. Ну и если мы это понимаем, то всё дальнейшее толкование становится очевидным.

Сказка о попе и работнике его Балде это история о том, как несчастный священник был прельщен дьяволом, и заключил сделку с лукавым, за что и был потом наказан справедливым судом Божьим. "Кого Бог хочет наказать, того Он лишает разума." При таком толковании сказка Пушкина это обычная история из Древнего патерика или из Луга Духовного, однако пересказанная мастером слова. Неплохая вещь!

Воспоминания о войне.

Я уже не думал, что какой-либо текст о войне сможет меня потрясти. Тем более, не художественный текст, а история из жизни, воспоминания. Мемуары.

Но вот



книга Николая Никулина "ВОСПОМИНАНИЯ О ВОЙНЕ" меня удивила.

Цитирую небольшой отрывок из этого огромного текста.


[Spoiler (click to open)]...с 1942 года я привык к водке, мат стал неотъемлемой частью моего лексикона настолько, что многие месяцы после войны я боялся, как бы заветное слово неожиданно не выскочило во время беседы с приличными людьми где-нибудь в Университете или Эрмитаже. Таким образом, мы в Команде выздоравливающих жили в полном согласии. Единственное, чего не одобряли мои сослуживцы — отсутствие интереса к прекрасному полу.

— Болван, — говорили мне, — пользуйся случаем! Потом будет поздно! Потом ведь будешь кусать локти! Пожалеешь, что проворонил такую возможность! Выбирай любую — черную, белую, рыжую, с крапинками, толстую, тонкую! Не мешкай!

Мое поведение было непонятно и всех шокировало. Но потом на меня плюнули, надоело тратить слова напрасно, все равно я не слушал добрых советов. И мы жили в мире и дружбе.

Городок, называвшийся Цопот, был в значительной мере цел, наполовину пуст — немецкое население, что побогаче, ушло на Запад... Я обосновался в мансарде небольшого дома, где раньше жила, по-видимому, какая-то студентка. Там было много книг, в частности монографии о художниках, стояло пианино, лежали ноты. Был проигрыватель и пластинки. Райский уголок! Можно забраться в него, отключиться от всего и помечтать! Как раз такого уголка мне давно не хватало! Правда, не все здесь было чисто и невинно: в самой глубине ящика стола я обнаружил фотографии хозяйки, занимающейся любовью с молодыми эсэсовцами. Однако подобные вещи уже не удивляли меня, их можно было преспокойно выкинуть на помойку.

Я запасся свечами, едой и предвкушал, как вечером, когда все улягутся, останусь один, сам с собою, со своими мыслями. А пока что мы сидели с закадычным другом Мишкой Смирновым и грелись на весеннем солнышке. Мы были почти счастливы. Кругом тихо, спокойно. Не стреляют, не бомбят. Воздух чист, мы еще живы, сыты, слегка выпивши. Сладостная дремота охватила нас. Мишка щурил белесоватые ресницы на солнце, я любовался узором черепичных крыш на другой стороне улицы. Хорошо! С Мишкой связывала меня давнишняя дружба. Мы были знакомы, кажется, с 1941 года. Это был белобрысый детина двух метров ростом, широкий в плечах, с тяжелой, медлительной походкой. Лицо его было добрым. Хороший русский парень... Однажды зимним вечером 1943 года мы оказались на наблюдательном пункте, в траншее, клином врезавшейся в немецкие позиции. Немцы, очевидно решив срезать клин, предприняли атаку. В самом начале артподготовки шальная пуля угодила Мишке в ногу ниже колена, видимо, кость не задела, но повредила сосуды. Кровь хлынула струей. Я перевязал рану, наложил, как полагается, жгут, чтобы остановить кровотечение, но тащить такого медведя на себе не было сил. Объяснив Мишке, что вернусь через полчаса с волокушей, которую видел у пехотинцев, я ушел. Мишка не усомнился в разумности моих действий. Волокушу я нашел быстро, стащил ее у зазевавшихся хозяев (могли не дать!), но к Мишке пройти было уже невозможно. Немцы срезали клин! Мишка остался в их расположении. Меня успокаивали, уверяли, что немцы наверняка его пристрелили и нечего зря пороть горячку, лезть под пули. Все же часа через два, когда стемнело, я полез через нейтральную полосу, прихватив волокушу. Затея самоубийственная, бессмысленная и почти безнадежная. Немцы были начеку — меня спасла, вероятно, поднявшаяся метель да белый маскировочный халат. Мне удалось доползти до бывшей нашей землянки, около которой в ложбинке лежал Мишка. Он был живой. Немцы его то ли не заметили, то ли сочли за покойника, то ли оставили замерзать. Мишка относился ко всему с удивительным фаталистским спокойствием и только сказал мне: «Пришел все-таки!» Он почти не обморозился, так как было сравнительно тепло, но сильно ослабел от потери крови. Погрузить его на волокушу было совсем просто. Теперь надо было ползти назад. Немцев не видно, но из трубы землянки летят искры! — греются, гады! Из землянки никто не вышел, но со всех сторон летели осветительные ракеты. Как я выполз — не знаю. Произошло почти невозможное — нас обязательно должны были прикончить, но почему-то заметили только на нейтральной полосе, уже около наших позиций. Стрелять стали точно, почти в меня, однако наша пехота подсобила: прикрыла огнем, и мы с Мишкой нырнули в свою траншею. Мишка вернулся из госпиталя через два месяца и с тех пор старался неотлучно быть около меня. Приносил мне лучшую жратву, доставал выпивку, готов был все, что в его силах, сделать для меня. Я платил ему тем же.

Вот с этим-то Мишкой Смирновым нежились мы на солнышке в курортном городе Цопот. И вдруг я заметил девушку, пробегавшую по улице у аптеки, что была напротив нас. Она была очень красива — тонкая, стройная, с коротко подстриженными слегка вьющимися волосами, большими синими глазами. Я успел заметить пальцы ее рук — длинные и гибкие. Я подумал, что с такой бросающейся в глаза внешностью рискованно бегать по улице, полной пьяной солдатни, да еще в такое смутное время. Мишка тоже проводил ее взглядом и как-то непонятно гыкнул в ответ на мои слева о привлекательности девушки. На губах его появилась странная усмешка.

Я тотчас же забыл этот эпизод. Дела закрутили меня. Добраться до комнаты в мансарде — этого вожделенного острова спокойствия — удалось только поздно вечером, когда совсем стемнело. Я зажег свечу, стал перелистывать страницы книги. Вдруг за стеной раздался топот, дверь распахнулась и вновь захлопнулась, пропустив какой-то мешок, упавший на пол. Не понимая, в чем дело, я хотел выбежать из комнаты, но дверь, припертая снаружи, не поддавалась. Слышны были удаляющиеся шаги и солдатский гогот.

Вдруг мешок на полу зашевелился. Я присмотрелся и с удивлением увидел девушку — ту самую, которая бежала днем по улице. Я все понял! Добрейший Мишка по-своему истолковал мои неосторожно сказанные слова и решил оказать мне услугу. Как в сказке: что пожелаешь, то и получишь! Тебе нравится эта крошка — получай и не скучай!.. В озлоблении барабанил я по двери, но все, что делал Мишка, он делал на совесть. Эту дверь теперь можно было открыть разве что взрывом гранаты. А девушка все рыдала и с ужасом смотрела на меня. Что делать? На своем ломанном немецком языке я старался объяснить ей, что дверь заперта, что я не могу сейчас ее выпустить, что надо подождать, что времена сейчас страшные, что плохие люди сыграли с ней злую шутку, но что здесь, у меня, ей ничего не грозит. Я ее пальцем не трону... Она, наверное, мало что поняла, но увидела, что я не агрессивен, что на лице моем растерянность, а в тоне моем — скорей просьба и извинения, и немного успокоилась. Я предложил ей пройти в другую половину комнаты, за шкаф, и, если хочет, спать там, на постели. Сам сел в кресло, так, чтобы меня не было видно. В этом положении мы просидели до утра, не сомкнув глаз, думая каждый о своем. Изредка до меня доносились всхлипывания. На рассвете она окончательно успокоилась, съела предложенный мною завтрак и назвала себя.

Ее звали Эрика, и она была дочерью аптекаря, жившего напротив. Утром явился Мишка, смеясь, отпер дверь и, не слушая моей ругани, поздравил меня с разрешением столь долгого поста. «С законным браком!» — нахально сказал он. Я послал его подальше, чем к черту, и повел Эрику домой. Можно представить себе, что пережил ее бедный отец! Кругом резали, душили, насиловали, а дочь исчезла неизвестно куда! Эрика бросилась старику на шею и защебетала о чем-то, показывая на меня. Я пытался извиниться, что-то объяснял, но потом махнул рукой и ушел. Казалось, история окончена. Опять меня захватили дела, потом часа четыре удалось поспать, и я забыл обо всем.

Когда следующая ночь опустилась на город, в дверь мою раздался стук.

— Заходи, не заперто! — заорал я...

Вошла Эрика в сопровождении отца... Вот те на! Это сюрприз! Отец, смущенно улыбаясь, что-то длинно мне объяснял. В его речи было много модальных глаголов и условных наклонений, изысканная вежливость выше моего языкового уровня. Но я уловил суть:

— Время военное, кругом плохо, господин офицер (лесть!) так добр и любезен, пусть дочь еще раз побудет у него. Солдаты могут забраться в аптеку...

И так далее. Он принес две бутылки вина в дар мне, я отверг их, и мы долго переставляли эти бутылки по столу — он мне, я ему. Получилось, что я согласился, и Эрика осталась. О чем думал аптекарь? Быть может, практичный немец решил, что приличная связь лучше ночных зверств, и выбрал наименьшее зло? Не знаю. Но Эрика осталась и вела себя совсем иначе, чем накануне. Она была обходительна, мила, много улыбалась, много говорила. Она рассказывала о себе, о Германии, о книгах. Кое-что я понимал. Впервые я услышал тогда некоторые неизвестные мне стихи. Она знала Пушкина, я и не слышал о Рильке! Она играла мне на пианино, а потом — о, идиллия! — я аккомпанировал ей, как умел — мы музицировали в четыре руки! Воистину — пир во время чумы...

Следующую ночь она вновь была со мной, потом еще и еще. Днем никто из солдат не смел не только приставать к Эрике, но даже сказать ей дурное слово. Она была табу. Она была моя законная добыча, мой военный трофей, и Команда выздоравливающих свято оберегала мои права. Отношения наши быстро развивались. Назревал роман, но роман необычный. У меня даже мысли не возникало о возможной близости. Не потому, что я был неопытен и переживал первый серьезный контакт с существом противоположного пола. Эрика была для меня прежде всего олицетворением того, что стоит за пределами войны, того, что далеко от ее ужасов, ее грязи, ее низости, ее подлости. Она превратилась для меня в средоточие духовных ценностей, которых я так долго был лишен, о которых мечтал и которых жаждал! Оказывается на войне страшней всего пребывание в духовном вакууме, в мерзости и пошлости. Человек перестает быть Человеком и превращается в рыбу, выброшенную на песок. Эрика вернула мне атмосферу, которой я так долго был лишен. И я отвечал ей чувствами самыми чистыми и самыми светлыми, на какие был способен. Осознанно и неосознанно я создал изысканный букет этих чувств и положил их к ногам девушки. Я переживал часы, которых мало бывает в жизни. С четырех лап, на которых мы обычно ходим, уткнувшись носом в будничную повседневность, я встал на две ноги, выпрямился, расправил плечи и увидел звезды.

И заставил Эрику увидеть их. Она все поняла, все оценила. Видимо, существовало некое сходство наших характеров.

Это были часы и дни высшего просветления и очищения, и, возможно, военная обстановка только усугубила напряженность ситуации! Удивительной была полнота понимания друг друга, которая возникла между нами. Ни языковой барьер, ни краткость знакомства (мы ведь ничего не знали друг о друге) не мешали этому. Первые дни Эрика удивлялась, что я не предпринимаю никаких амурных атак, я видел это, потом она уже не ждала ничего подобного и прониклась ко мне безграничным доверием. Со временем мог бы получиться хороший роман, развиться большое чувство, но времени не было.

— Завтра уезжаем! — заявил Мишка Смирнов.

— Завтра уезжаем, — поведал я Эрике, пораженный этой новостью. Она минуту молчала, потом бросилась ко мне на шею со слезами и говорила, говорила. Я понял примерно следующее:

— Не хочу терять тебя! Пусть все свершится! Пусть хоть один день будет нашим! И далее о том же.

Я стоял как мраморный и даже не смог поцеловать ее. Эрика стала для меня олицетворением всех немецких женщин, которых обижали, над которыми издевались мы, русские. Я хотел, я должен был вести себя с ней кристально чисто, я хотел реабилитировать нас, русских, в ее глазах... Я стоял, оцепенев, и молчал. Она поняла это по-своему:

— У тебя есть невеста, это для меня свято! — опустила глаза и ушла.

На другой день мы грузили барахло на машины, кое-кто провожал нас. Отец Эрики держал ее за руку, а она горько плакала.

— Ну ты даешь! — сказал Мишка Смирнов, — ни одна немецкая баба не ревела, когда я уезжал. А уж я то старался! Чем ты ее приворожил?

И мы уехали...

Прошли недели. Я ушел из Команды выздоравливающих, опять воевал, опять были страхи, мучения, опять кровища по колено и прочие прелести. Мы долго болтались по побережью Балтийского моря туда-сюда, как пожарная команда, в самые жаркие места, уже стала притупляться в памяти Цопотская история. Была Эрика или нет? Или она мне приснилась, и все — связанное с нею — только сладкий бред?

Но история продолжалась — как в старой песне. Однажды начальник штаба вызвал меня и сказал:

— Вот пакет, на улице мотоцикл. Изучи маршрут по карте и езжай к командующему.

На карте он указал мне два маршрута: один длинный, безопасный, другой намного короче, но опасный.

— Там шальные немцы бродят и постреливают! — объяснил он. Опасный путь шел через Цопот! «Уж на обратном пути обязательно заеду туда!» — решил я. Наспех собрал продукты — консервы, сахар, хлеб.

Получился увесистый мешок — спасибо, помог милый Мишка Смирнов. И поехали. Туда — без приключений. На обратном пути я умолил мотоциклиста заехать в Цопот, обещал ему за это пол-литра спирта. Кто ж тут устоит? Почти на окраине Цопота из кустов длинной очередью по нам ударил пулемет, но мимо. Немец был то ли пьян, то ли неопытен, но умудрился промазать, хотя мы были близко, как на ладони. Я всадил в кусты весь диск из автомата, и пулемет заткнулся. Мы проскочили. Мокрые от холодного пота, лязгая зубами, под непрерывный мат возницы, проклинавшего меня, всех моих предков и потомков за то, что я вовлек его в дурацкую авантюру, мы въехали в город.

Вот знакомая улица, вот наш дом, вот аптека. Я узнаю окрестные места, я узнаю знакомые предметы... Стучу в дверь. Она не сразу отворяется. На пороге стоит маленького роста человечек в пиджачке, с плечами, подбитыми ватой. Противная мордочка, как у хорька, но выбрит и при галстуке. Приподнимает тирольскую шляпочку с пером, скалится в улыбке, кланяется.

— Што пан офицер хочет?

— Здесь жил аптекарь?..

— Пану нужен отрез на костюм?

— Здесь жил аптекарь и его дочь...

— Пан хочет женщину?

— Аптекарь...

— Пану нужен элеудрон*?

— Ты, пан, ЛАЙДАК!!! — ору я.

Дверь захлопывается. Что делать? Тут уже новые хозяева. Старых, вероятно, выгнали. Где их искать? И тут я замечаю во дворе старого немца, инвалида Первой мировой войны. Бедняга жил поблизости, и раньше я иногда подкармливал его. Бросаюсь к нему:

— Битте, битте, господин, я умоляю — где аптекарь, где дочь?

— Нейн нейн, ниц нема, не знаю, — смотрит тусклыми глазами — как на стену, хотя вроде бы и узнал меня. Напуган, руки дрожат, а на лице лиловые тени и отеки. Такое я видывал в блокадном Ленинграде у дистрофиков! Есть ему нечего! Новые польские власти не дают немцам даже блокадных ста грамм!

Между тем мотоциклист дудит и громко матерится, призывая меня:

— Скорей, а то уеду один!

В отчаянии я сую старику мешок с провиантом и хочу уйти. И тут старик оживает, выпрямляется, человеческое достоинство проблескивает в его глазах. И он выплевывает мне в лицо:

— Их было шестеро, ваших танкистов. Потом она выбила окно и разбилась о мостовую!..

И ушел. Не помню, как я сел в коляску мотоцикла, как ехал. Очнулся в руках у Мишки, который тормошил меня.

— Что с тобой?..

Что я мог сказать ему? Разве понял бы он, что наступило мое крушение, мое решительное, бесповоротное поражение во Второй мировой войне? А может быть, понял бы? Ведь русские мужики чуткие, деликатные и понятливые, особенно когда трезвые...

Начала русской философии

Этот текст является прямым продолжением заметки За спиной Чаадаева, которая по сути является развернутым комментарием на замечательный текст о Розанове, написанный многоуважаемым Константином krylovым.

Напомню вкратце, что в этом тексте Крылов сравнил русскую мысль с невинной девушкой, интимная жизнь которой началась с изнасилования сифилитиком (Чаадаевым). В этом страшном преступлении Крылов усмотрел причину, по которой в России вплоть до Розанова не существовало русской философии. Я же в ответ на это указал, что за спиной сифилитика стояла мощная Власть, и указал конкретный адрес этой Власти.

Поводом же для написания данного текста вялилась реплика Сергей schegloffа:

Вопрос в том, почему никакие другие люди кроме Розанова не выделяли "русскую мысль" достаточного качества и количества.

На которую я и отвечаю:

Пушкин, Достоевский, Лесков - не в счет? Это то, о чем говорил Галковский: русские сильны как писатели и слабы как философы.
Кстати, я знаю причину этого. И знаю, как эту болезнь можно вылечить.

Настоящая русская философия - это философия Православия. Все наши философы сами себя кастрировали, отказываясь от этого естественного основания. Потому и остались творчески бесплодными как философы. За редчайшим исключением отдельных суперталантливых людей, которые умудрялись быть если не философами, то великолепными любовниками Каллиопы (муза философии), даже оставаясь "кастратами". Примером чему является блистательный Розанов и, из современников, Галковский.

Между тем, русская философия уже существует, только живёт невидимо, подобно ребёнку во чреве матери. Она была зачата ужасом революции, а к настоящему моменту уже давно сформировалась и готова родиться на свет. Я вижу это, но всё никак не решаюсь сыграть роль повивальной бабки, потому что жду - а может, найдется человек более талантливый и образованный, более достойный этой роли, чем я. А то я ещё сделаю что-нибудь не так, и нанесу вред.

Но совсем без философии плохо, и я могу по крайней мере попытаться сделать УЗИ, увидеть очертания этого вожделенного плода русской мысли. И конечно же, роль УЗИ здесь сыграет великая русская литература - несомненно великий и всем миром признанный плод этой же самой русской мысли. Мы до сих пор не разродились своей философией, но у нас есть своя литература мирового масштаба, которой суждено было стать старшей сестрой русской философии.

Метафора Крылова неточна.

К моменту "изнаслования" Чаадаевым русская мысль уже не была девственницей. Великий Пушкин опередил сифилитика Чаадаева и успел зачать и родить русскую литературу прежде, чем произошло страшное насилие "Философических писем", разродившееся кровавой революцией, гражданской войной и сталинским террором.

Что характерно: у нас была великая литература, но не было великой литературной критики. (Пигмеи вроде Белинского и Писарева ни в счет, это всего лишь соучастники преступления Чаадаева, в наказание заразившиеся от него же сифилисом.)

Только после выхода из комы социализма появился Галковский, появились Крылов, и Лорченков, и другие, появилась независимая и по-настоящему интересная русская критика русской литературы. До этого наша литература была "немой" в философском смысле этого слова. Она рождала образы, именно образы, а не слова, пусть и облеченные в слова, и осмысливала эти образы при помощи других образов, литературу при помощи самой же литературы. Наша критика была вторичной, и по большей части она питалась соками ужасного плода русофобии, зачатого франкоязычным сифилитиком.

Но эта литература создала язык, на котором я сейчас пишу. Она дала нам такую мощную систему образов и метафор, в которой русская философия по своем рождении будет иметь здоровую, богатую и разнообразную пищу. Потому русская философия временами будет казаться всего лишь философской формой литературоведения, осмысливающего русскую литературу и русскую жизнь как единое целое, как два зеркала, поставленные друг против друга и образующие бесконечный магический коридор взаимных отражений.

Русская история и русская литература! Чтобы поставить их в полный рост друг против друга, нужно найти в одной из них первое отражение другой. Но если бы в русской литературе отобразилась всего лишь русская жизнь, а в русской жизни всего лишь русская литература, это было бы позором. Потому что подлинно-национальное не может ограничивать себя узкими рамками национального. (К слову, уже поэтому украинство не является подлинно-национальным, но ложным, псведо-национальным движением.) Оно осмысливает себя как органическая часть общечеловеческого, видя в самой себе лишь частный случай общего принципа - и через это осмысление переливается за свои национальные пределы, затапливая собою весь мир.

Потому русская мысль как в зеркале великой русской литературы отражается не только русская жизнь, но вообще всякая человеческая жизнь (почему нас и читают во всех странах мира, и радуются с нами, и плачут с нами), так и в русской философии отразится не только русская литература, но литература как таковая, как принцип, как метод осмысления реальности. И не литература только, но и всякое искусство, конечно.

Потому мы не можем позволить себе подходить к этой теме недостаточно глобально, не имеем право загонять себя в какие бы то ни был национальные рамки. Как русская литература является всемирной, так и русская философия - а значит, и русская критика, русский способ осмысления искусства.

И тут нам ничего не надо придумывать! Русская философия уже зачата до нас в недрах русского литературоведения.

Всё, что нам нужно, уже придумано, уже сделано до нас великим русском философом, явившимся сразу после ужасных родов антирусской революции - Михаилом Бахтиным, наследие которого бережно сохранил для нас и для всего мира и по мере сил приумножил другой русской мыслитель - Вадим Кожинов, который, как и Бахтин, был одновременно и литературным критиком, и историком, и (в зачатке) философом.

Вон она - русская философия, пока скромно ограничившая себя рамками литературной критики, ещё живущая в её чреве. Это всего лишь литературная теория, но не обычная теория, а оригинальное философское осмысление искусства. Изучайте "Эстетику словесного творчества" великого Бахтина, его глубочайшие прозрения относительно сложных взаимоотношений Автора и Героя.

Бахтин делает великую вещь, которую до него не делал никто. Он вводит Автора в поле зрения философа. И именно Автора как элемент искусства.

Для литературной критики обычно рассматривать автора как живого человека со своими слабыми и сильными сторонами. Это делают давно и делают все. Бахтин делает нечто иное. Он изучает роль автора внутри самого произведения, вклад автора в эстетическое целое произведения. До Бахтина этого не делал никто. И это понятно!

Ведь на само произведение мы смотрим глазами автора. Это должно быть понятно! Ведь мы же и не знаем о героях и их обстоятельствах ничего такого, что не сообщил бы нам автор. Да у нас просто и нет никакого другого источника информации о них кроме свидетельства автора! И потому естественно, что до Бахтина литературная критика видела героев произведения, видела и самого автора как элемент реальности, но не видела, не осмысливала, какую роль играет автор внутри самого произведения. Тут уместно процитировать индийские (или "индийские" - неважно) Упанишады:

Невозможно увидеть видящего видения,
Невозможно услышать слышащего слышания,
Невозможно уразуметь уразумевающий разум.


Невозможно увидеть, невозможно услышать, невозможно уразуметь, но можно обозначить словом и сделать частью дискурса! Увидев это невидимое и услышав неслышимое, критика перестает быть критикой и превращается в философию. Это то, о чем я сказал выше: русская философия уже существует, только она пока находится во чреве своей матери, во чреве литературной критики. Не простой критики, но уже философской критики, начало которой положил великий Бахтин.

И если бы я решился стать повивальной бабкой русской философии, я бы просто продолжил дело Бахтина. Самый естественный путь здесь - потихоньку развивать этот метод осмысления, шаг за шагом охватывая таким образом сначала русскую (а заодно и всемирную) литературу, а потом и русскую (а затем и всемирную) жизнь. Но я, как уже сказано, недостаточно талантлив и образован для выполнения такой задачи. И всё, что я могу - это наметить родовые пути и более-менее предсказать, как будет выглядеть этот вожделенный плод русской мысли после того как он родится на свет Божий.

А для этого мне достаточно просто развернуться и заглянуть в противоположное зеркало.

Чтобы мы могли приложить Метод Бахтина к исследованию реальной жизни, у нас нет никакого другого пути кроме как ввести в дискурс Автора самой реальной жизни.
Бахтин понял, как увидеть автора произведения изнутри самого произведения. Ему не нужно знать биографию и обстоятельства жизни автора в момент написания произведения, ему достаточно иметь перед глазами лишь плод его творчества - сам текст. И теперь для нас это уже самый простой и естественный шаг - применить метод Бахтина к реальности, и увидеть в здесь, в реальной жизни, Автора этой самой жизни.

Подведу краткий итог. Правду говорят, что русские по-настоящему хорошо, лучше всех на свете умеют делать лишь две вещи: воевать и писать книги. Потому и русская философия не может родиться ни из чего кроме как из философской литературной критики и из философии войны. (Философию войны я тут потихоньку развиваю с нуля в виде математической Конфликтологии и теории Власти - но это игра вдолгую, потому что мы в глубочайшем кризисе, и нам пока далеко до победы. А что за философия войны без победы?) А вот с литературой у нас всё хорошо. Нам на сто лет заткнули рот, но у нас невозможно отнять нашей великой литературы - и невозможно отнять нашего великого Бахтина. Он дал нам ключ, и нам осталось лишь отворить дверь.

Русская философия будет рассматривать этот мир и эту жизнь как произведение искусства. (Самая понятная для нас метафора тут - литературная. То есть: мы как герои великого Романа или Саги.) И она будет отличаться от иных философских способов осмысления реальности тем, что будет прямо говорить об Авторе этого произведения. Иными словами, это будет прежде всего религиозная философия. Но не банальная и скучная религиозная философия католиков и протестантов.
Сам поход к религии у нас будет не традиционалистский, идущий не от бытовой культуры, не от ритуала и обряда! Всё это пошло и не годится, всё это тупиковое направление мысли. Нет, мы будем помышлять об Авторе жизни свободно и непредвзято, исходя в своих рассуждениях не столько из религии как таковой, сколько из опыта самой жизни. Потому что о жизни-то мы знаем не понаслышке. Мы живем эту жизнь! И у нас есть много вопросов к своему Автору.

Этот бахтиновский дискурс, изначально разработанный для литературной теории, я применил к реальной жизни давно, четверть века назад, неожиданно для себя обнаружив его в готовом, хотя и скрытом виде в Православии. На стыке Православия и философии Бахтина. И я открыл, что всё Богослужение Православной Церкви есть ни что иное как диалог с Автором.

Наша жизнь порой нелегка, а в прошлом веке была временами невыразимо ужасна. Мы рассеяны по горам как овцы, не имеющие пастыря. Но вот русские люди собираются вместе. Где они собираются вместе? Единственным местом, где русские люди собирались вместе на протяжении трёх поколений Советской эпохи, не боясь назвать себя русскими, была Русская Православная Церковь. И что же они там делают?

Может быть, становятся в круг и начинают "решать вопросы"? (Этой возможности очень боялись коммунисты и потому безжалостно истребляли Церковь до тех пор, пока не отучили русских становиться в круг.) Отнюдь. Они стоят все лицом в одну сторону, в сторону Алтаря, будто и не замечая друг друга. И чего же они ждут? Может быть, проповеди? Вот выйдет батюшка и скажет им "встань земля русская!" (Этой возможности ещё больше боялись коммунисты и потому истребляли священство до тех пор, пока русские священники не перестали выходить на проповедь.) Отнюдь.
В советское время священникам было просто-напросто запрещено говорить проповеди. Так что же делают русские люди, собравшись в Храме своего Бога и стоя лицом к Алатрю, будто не замечая друг друга?

Они говорят со своим Автором. Их не интересует, что там делают священники за иконостасом. Для того и поставлен иконостас, чтобы священники не отвлекали русских людей от их Главного. А что тут главное? А главное указал в своем творчестве Бахтин. Русские люди начинают задавать своему Богу страшные, неудобные вопросы. Почему Ты предал нас в руки беззаконных? Почему гнев Твой не утихает и рука Твой по-прежнему высока? Услышь наш плач и обрати лицо Твое против наших врагов. А нам открой тайну Твоего промысла, чтобы высохли наши слезы и мы уразумели смысл того, что Ты делаешь с нами.

Вот что происходит в Храме. И этому не может помешать ничто. Ни политический контроль над Патриархией, ни грехи священников и иерархов. НИЧТО. Даже разрушение Храма, потому что дело тут на самом деле не в Храме. Суть дела в том, что Герои романа обращают своё слово к их Автору, а это можно сделать на всяком месте, даже стоя у стены в ожидании расстрела.

В самом деле, кто как не герои романа должны более всех интересоваться литературной критикой, а именно критикой именно их собственного романа. Что ты делаешь с нами, Автор? Откуда эта безжалостность? Неужели мы настолько неправы перед Тобой, что Ты навел на нас эти ужасные бедствия, лишил нас славы и попрал наше государство, предав его в руки временщиков-проходимцев?

И русская философия не может быть ни чем иным кроме вот такой вот литературной критики. Критики, в которой герои реальной жизни критикуют творчество Автора этой жизни. Эту мысль я уже несколько раз пытался донести до моего уважаемого читателя, написав несколько произведений (например), в которых мои герои знали, что они всего лишь литературные герои, и нелицеприятно критиковали меня, их автора, за то, что я устроил их жизнь не так, как им бы хотелось. Но этот мой намек остался неуслышанным. НИКТО не понял меня за все эти годы, никто не соотнес этот придуманный мною жанр - в котором Автор не таится от своих Героев - с реальной жизнью.

И потому вот сегодня я решил сказать всё открытым текстом, раскрыться чтобы нанести прямой удар, выразив ту же самую мысль не в художественной форме, но в философской форме. Вернее, в форме литературной критики - ведь и я есть некая малая часть русской мысли, и я повинуюсь её законам.

PS:
Сказав всё, что я хотел сказать, считаю нужным наметить и линию дальнейшего обсуждения. За прошедшие четверть века я прошел долгий путь, много-много говорил с нашим Автором и в какой-то степени начал понимать Его замысел. Отчасти это понимание отображено на страницах этого ЖЖурнала. Но оказалось, что главным, самым глубоким и важным достижением на этом пути является иное. Даже не осмысление жизни, а открытие Автора как такового. Потому что по ходу дела неожиданно выяснилось, что Автор вышел мне навстречу, Сам став одним из Героев своего Романа. Этот потрясающий сюжетный ход должен быть осмыслен отдельным текстом. Пока же довольно сказанного.

Неотвратимое

Советую тебе много размышлять
Прежде чем что-то подумать


Начинать лучше с полной перезагрузки. Надо оставить все концепции, все представления о реальности, по мере возможности совершенно уничтожить ту реальность, которая нам известна. Ведь мы не видим реальности, мы видим наше представление о реальности. От него-то и нужно очиститься в самом начале. Это совершается через остановку внутренней речи.

Реальность, которую мы обычно видим - это наши концепции и представления, зафиксированные в словах и личных внутренних знаках, которые мы умеем (или не умеем) облекать в понятные всем слова. Но не только!

Оставляя всё, что от нас зависит, столько бы мы ни старались, мы не можем достичь совершенной пустоты, так как и сама эта "пустота" тоже лишь концепция. Оставив и её, произведя полную перезагрузку, мы всякий раз обнаруживаем, что в реальности все-таки осталось осталось нечто, нечто, что от нас уже не зависит и нами устранено быть не может. Нечто, исходящее вообще не от нас, а от Тебя.

Так мы обнаруживаем Тебя как Источник реальности, которая от нас уже совсем не зависит, никак не является нашей концепцией или представлением, но навязана нам извне - принудительно, фатально и неустранимо. Об этой-то независящей от нас реальности мы и судим, и строим наши концепции и представления. Потому-то каждый раз, совершая полную перезагрузку, мы в конце концов снова и снова обнаруживаем себя в плену наших концепций и представлений.
[Нажмите, если не боитесь смотреть в глаза своей смерти.]
Но есть иной Путь.

Обладая словесным умом и даром речи, мы можем обратить нашу внутреннюю речь к Источнику реальности - к Тебе. Ты от нас не зависишь, но всякий раз заново принудительно даришь, навязываешь нам Свою реальность, от которой мы не можем освободиться, как бы мы ни старались. Ты и есть та предельная Реальность, которая нам дана, хотим мы того или не хотим. Мы не видим Тебя, но видим исходящую от Тебя реальность. Даже совершая полную перезагрузку, мы вступаем с Тобой в какие-то отношения - отталкиваемся от Тебя или наоборот, очищаемся от всех концепций и представлений, построенных нами и отделяющих нас от Тебя.

Я могу попытаться отождествить Тебя с собой, считая Тебя лишь проекцией моего истинного Я. Но это всего лишь очередная концепция, очередной самообман. Потому что правда состоит в том, что как бы мы к Тебе ни относились, мы не можем от Тебя избавиться. И это очень хорошо, потому что с этой неотвратимой данности и начинается наше познание Истины, которая не является уже нашей концепцией, но дана, навязана нам с принудительной, страшной и неотвратимой силой.

Истина не есть концепция или представлений. Она есть то, что остается после крушения всех концепций и представлений, от чего избавиться нам не удастся никаким образом, даже если Ты окажешься невыносимо страшным, неумолимо мучительным в Своей неотвратимости. Каким бы Ты ни был, нам всё равно придется Тебя принять таким, какой Ты есть. Идея, что Ты есть Я, придумана нами для самоуспокоения: мол, себя-то Я не обижу. Это полная чепуха. Обидишь, и ещё как.

Можно называть Тебя истинным Я, но нельзя обманываться этим названием. Таким способом не преодолеть того неустранимого факта, что Ты нас не спрашиваешь, хотим ли мы быть. Бытие нам просто дано как неустранимая реальности, не исчезающая при разрушении наших концепций. Притом не простое чистое бытие, бытие-как-таковое, но конкретное бытие - вот именно такое бытие, которое и есть.

Потому-то истинная религия не занимается самообманом, а обращается к Тебе как к абсолютному Ты, а не как к абсолютному Я. И это очень удобно для того, чтобы выражать Тебя, наши отношения с Тобой, в слове. Слово всегда чье-то и обращено к кому-то. И слово Истины не может не быть либо нашим словом обращенным к Тебе, либо Твоим словом, обращенным к нам, либо (в крайнем случае) нашим словом о Тебе, обращенным к нам же. Но последний вариант самый трудный.

Строго говоря, есть и ещё один вариант: это Твое слово о нас, обращенное к Тебе. Об этом-то Слове и будет наша дальнейшая речь. Но теперь не время забегать так далеко вперед.

К Тебе я обращаю своё слово и прошу Тебя быть милостивым к нам. Прошу, чтобы Ты коснулся сердца всякого, читающего эти строки. Мы все в Твоей руке, и у нас никакого другого шанса кроме Тебя. Потому-то я и обращаю моё слово к Тебе, причем делаю это официально, при всех, не смущаясь публичностью этого, казалось бы, сугубо интимного действия. Почему? Потому что нам никуда не деться от Тебя. Сколько бы мы ни отталкивались от Тебя, мы вновь обнаруживаем себя в Твоей власти и в Твоих руках.

Ты неотвратим как Суд. Ты и есть наш Суд, потому что Ты автор нашей судьбы. Ты судишь нашу судьбу, и всё происходящее с нами независимо от нашей воли, происходит потому, что Ты так задумал. Потому-то и полезная полная перезагрузка, чтобы отделить наше (что от нас зависит) от Твоего, что от нас уже никак не зависит. Наше суетно и временно, а Твое неотвратимо и поэтому вечно.

Мы не первые, кто обращается к Тебе. Сколько живут на земле люди, столько поколений они доходят до мысли о Тебе и стремятся познать Тебя или для начала хотя бы наладить с Тобой какое-то позитивное общение. Ведь это нехорошо, когда Ты представляешься нам лишь как неотвратимо-принудительная сила, от которой мы не можем избавиться, даже если бы захотели. Более правильный, более практичный подход - это принять Тебя таким, каким бы Ты ни был, и научиться жить с Тобой в мире или даже согласии.

Согласие с Тобой - это великое счастье. Потому что если мы согласны с Тобой, то вся эта неотвратимая реальность становится желанной для нас. Если Ты благ для нас, то весь мир есть именно то, чего мы и хотели.

Что меня поражает - это Твоя конкретность. Если бы я придумал мир, то мир был бы набором каких-то общих принципов и законов, в нем не было бы никаких акциденций. А Ты удивительным образом наполняешь реальность акциденциями, наполняешь так уверенно и твердо!

[О житейских акциденциях и тайне моей личности.]А между тем, проблема акциденций, хотя и я не знал такого слова, глубоко волновала меня с детства. Меня страшно мучила проблема: почему я именно такой, какой я есть? и для чего вообще все происходит именно так, как оно происходит? Меня страшно оскорбляла идея, что моя жизнь - такая короткая и уникальная, одна-единственная данная мне жизнь - протекает в калейдоскопе каких-то несущественных акциденций. И это была не из пальца высосанная проблема, а настоящая трагедия духа. Я не мог любить, потому что любовь требует предельной конкретности, а я мог в этой жизни полагаться лишь на абстракции. Абстракции, универсалии, обобщенные понятия - они казались в этой жизни единственными прочными, неустранимыми вещами, на которые можно положиться. Отсюда-то и родилось во мне пристрастие к науке, желание постичь эти универсалии. Потому что их можно было любить, за них можно было держаться, а отличие от презренных акциденций... которые, увы, продолжали составлять 99% процентов конкретной реальной жизни моей!

Вот кто-то смеется, а мне было не до смеха. Ведь неспособность любить - это страшно. Это такая жуть, такая духовная импотенция... меня поймёт всякий, у кого есть сердце!
Я уже тогда, в детстве, был достаточно умным мальчиком, чтобы осознать суть проблемы и всю её страшную неодолимость. Хотя я не знал слова "акциденция", но я нашел способы это обозначить внутри себя, четко сформулировать и прийти к страшному выводу: эту задачу решить не в человеческих силах. И тогда я стал искать нечеловеческое решение этой задачи. Отсюда берет начало моё увлечение магией и вообще моя религиозность. Да и сама наука была для меня, в сущности, религиозной мистерией, захватывающим дух путешествием в мир универсалий.

И что же Вы думаете, уважаемый читатель? Я шёл неплохо. Падая в духовные пропасти, я каждый раз достаточно оперативно выкарабкивался наружу, причем по ту сторону оврага - меня было не остановить. Подымаясь всё выше и выше в поисках наиболее универсальных универсалий, я взошел на вершину вершин - и что же я там нашёл?!

Я обнаружил там акциденции, ненавистные акциденции, от которых я так бешено стремился уйти, что ради этого, собственно, и стал духовным альпинистом!
Дело в том, что на вершине горы оказался Человек. Конкретная человеческая Ипостась, Иисус Христос, Царь этого мира. Ну и что, что Он - Бог, ну и что, что Он - Творец всего существующего. Да, это была самая наиуниверсальнейшая из универсалий. Но! всё-таки Истина оказалась конкретным человеком со всеми вытекающими отсюда следствиями. Оказалось, что у Истины есть Отец и Мать, причем тоже конкретные ипостаси. Оказалось, что у Истины есть год, место рождения и другие паспортные данные.
Я испытал шок. Это был крах, катастрофа, конец моим надеждам. Гони акциденцию в дверь, она войдет в окно. Я сделал всё от меня зависящее, чтобы уйти от Любви. Но Любовь меня настигла.


Самая невероятная, самая трудная и непостижимая вещь в мире - это тот факт, что Ты стал человеком. Таким же человеком, как все мы. Это очень страшно, потому что это ставит окончательный крест, голгофский Крест на наших жалких попытках защититься от Тебя, истолковывая Тебя как истинное, внутреннее, глубинное наше Я. Став человеком, другим человеком, Ты разрушил все концепции и оставил нас один на один со страшной и неотвратимой реальностью Твоего Суда.

Хуже того. Если раньше, в древности, люди мало-помалу приближались к тебе, шаг за шагом готовились к восприятию этой Истины - и видели Тебя как Человека только в высшем пророческом озарении, теперь Ты нам дан сразу, с детства, как элемент нашей бытовой культуры, всегда пошлой и недостойной Истины. И как нам с этим быть?

Ты вторгся в нашу жизнь, Ты навязал нам Себя как Человека - а мы совсем, совсем не готовы к тому, чтобы воспринять Тебя таким. Мы бежим от этой мысли, мы ужасаемся жуткому беспределу Твоей обнаженности на Кресте. Если Ты так обошёлся с Самим Собой, то на что же надеяться нам?! Ты открыл нам Истину, которую мы не готовы воспринять, поставил нас перед фактом Твоего воплощения, и мы беспомощно барахтаемся, пытаясь как-то защититься, закрыться от Твоей ужасающей человеческой наготы.

Но проходит поколение за поколением, и это у нас получается всё хуже и хуже. Твой Суд ощутимо близок, нашествие Твоего Духа близко как никогда. А мы зажмуриваемся, притворяясь будто "познали" Тебя, будто "уверовали" в Тебя. А сами придумываем концепции за концепциями чтобы защититься от Твоей ужасной и неотвратимой реальности.


....

Но довольно. Боюсь, что уважаемому читателю не совсем понятны мои слова и мысли. Всё-таки эти вещи надо пережить. Как уже сказано выше, начинать лучше с полной перезагрузки. Надо оставить все концепции, все представления о реальности, по мере возможности совершенно уничтожить ту реальность, которая нам известна - только тогда может быть какой-то толк. А просто почитывать чужие заметочки так же бесполезно, как и их пописывать.

И потому в конце этого пусть искреннего, но зато несколько сумбурного текста я хочу немного утешить читателя, сказав несколько нормальных человеческих слов.

Поколение идет за поколением, сказал я выше. И пока стоит мир, пришествие нового поколения так же неотвратимо как пришествие Христа.

Я уже немолодой человек, и уже видел появление одного нового поколения. И вот теперь - прямо сегодня, на наших глазах в нашу жизнь входит ещё одно новое поколение - первое поколение русских людей, которые вообще не видели Совка и имеют о нем лишь смутное представление. Какими они будут? Это очень интересный вопрос, ведь от ответа на него зависит наше будущее. И потому я очень внимательно всматриваюсь в это поколение, вслушиваюсь в его слова, пытаясь понять их, чтобы предвидеть это будущее.

И потому я с трепетом жду, когда же в этом поколении появятся люди, обладающие даром слова. Которые скажут нам себя, раскроются перед нами, тем самым это наше будущее нам приоткрывая. И вот наконец появился один из самых первых текстов - то, что нужно. Написано свободно и без оглядки на то, "как надо", без ученической подражательности. Человек просто взял и рассказал нам то, что он чувствует, что видит и чего хочет. И это как раз то, что надо. Это работа настоящего писателя.

Ведь что такое писатель? Это просто человек, который не боится сказать вслух то, о чем все подозревают, но боятся даже и подумать. Это работа писателя - говорить то, что все и так знают, но боятся даже и подумать. Именно это он и сделал: просто взял и сказал.

Я не могу судить, да и никто кроме Бога не может пока сказать, что получится из этого автора. Каков его масштаб. Это едва ли возможно определить по первому тексту, особенно если писателю всего-то двадцать с небольшим лет. Но в любом случае, как писатель он уже состоялся, уже застолбил себе какое-то место в русской литературе, пусть небольшое и скромное: просто первый в своем поколении. Россия - страна писателей, и их будет ещё много и в этом поколении, и в следующих поколениях.

Русским без этого никак. Наш народ исчезнет в тот день, когда умрет последний русский писатель. И масштаб нашей культуры измеряется масштабом нашей литературы.

Что там есть, в этом тексте? Там есть всё. Любовь и скука, смерть и поэзия, религия и пьянка. Там есть всё. Да что говорить, там даже Навальный анонимно присутствует с резиновыми дубинками полицейских. Но Навальный - это, как оказалось, несущественная мелкая мелочь в жизни этого нового поколения. Знаете, что их волнует и занимает по-настоящему? Конечно, знаете, уважаемый читатель, только боитесь сказать, конечно, если Вы сами не писатель!

Бюро легенд или Сказки о Силе.

Французы завершили четвертым сезоном свой великолепный сериал "Бюро легенд". Я начал смотреть его с подачи уважаемого catgramfer - и должен признать, что эта была самая удачная наводка за последние несколько лет. Похоже, что этот французский сериал я должен поставить в своем личном рейтинге на первое или как минимум на одно из самых первых мест. Он тонкий, глубокий, потрясающе сбалансированный как в плане идей, так и композиции. Четыре сезона "на одном дыхании". Последний сезон особенно интересен для русских, так как большая часть его действия разворачивается в Москве.

"Сказке о Силе" Карлоса Кастенеды - "роковая" книга в моей жизни. Я прочел её в переводе Пелевина в конце 80-х, будучи совсем ещё молодым и глупым студентом, и она оставила глубокий след на моей психике и судьбе. Какое-то время я проверял теории Кастанеды на собственной шкуре и установил, что они верны где-то наполовину. Вторая половина дала здесь на русской почве жуткий мистический эффект, поставивший меня на грань физической гибели, но ситуация благополучно разрешилась моим обращением в Православие.

Почему эти два названия так причудливо соединились в заголовке этой заметки? Потому что в моей душе эти две истории - об одном и том же, только с разных сторон. О стихии "скрадывания", где лицо становится невозможно отличить от маски, а политика встречается с мистикой.

Задача агента-нелегала - манипулировать людьми, принимающими его маску за настоящую личность. "Бюро легенд" - это история о том, как агент высочайшего уровня подготовки манипулирует своим собственным бюро, использует подготовившую его секретную службу для достижения своих личных целей. Высокого уроня? О да. Напомню, речь идет не об умении стрелять или драться, не о навыках оперативника. Английский Джеймс Бонд и вообще вся англосаксонская шпиономания - отстой, заслуживающий разве что внимания подростков. Англичане становятся интересными, когда они рассказывают об искусстве обмана, о стратегии предательства и манипуляции. Но и здесь эти старые пердуны остаются неисправимыми романтиками. Это становится очевидным, когда пытаешься поставить их рядом с французами. "Вас тут не стояло".

Сразу надо предупредить, что французский Джеймс Бонд ни разу на протяжении четырех сезонов ни с кем не подрался и ни разу не выстрелил из пистолета. Его оружие - язык и личное обаяние, основывающееся - как это ни странно прозвучит - на неподдельной искренности. Напомню, "высочайший уровень" означает, что у человека исчезает разница между лицом и маской. Он ведь маска и он весь лицо. Он никогда не притворяется и именно поэтому никогда не раскрывается до конца. Станиславский нервно курит в стороне. И это не идея, не рема истории, а всего лишь её основная тема, точка опоры. Первый сезон прямо сразу и начинается с такого перевёртыша.

В первой серии французский агент Гийом де Байи играет в Сирии французского профессора-преподавателя Поля Лефевра, влюбленного в прекрасную Надию Эль-Мансур. А уже во второй Поль Лефевр играет во Франции Гийома де Байи, внедрившегося во французскую спецслужбу с непонятными личными целями. Кто здесь кто? И кто здесь настоящий? К концу фильма становится понятным, что главнее, наверное, все-таки Поль Лефевр (в России просто Паша) "более настоящий", чем Гиом де Байи. Поля привязывает к Гийому только дочь, оставшаяся в Париже. Личные цели - вот чем руководствуется в своих действиях Поль Лефевр. В отличие от Гийома, он ни на кого не работает; напротив, он заставляет своё Бюро работать на себя. И ведь работают, и ещё как работают!

А каковы же личные цели у Поля Лефевра? Простые и понятные человеческие цели:


Самое забавное, что все понимают или хотя бы смутно ощущают происшедшую подмену. Но личное обаяние Гийома оказывается важнее, конкретнее абстрактных инструкций и государственных целей, ради которых изначально создано Бюро. Человек лишь винтик в машине? Хорошо, но тогда какой смысл? Ради чего же, вернее, ради кого создана эта машина? И какой в ней смысл, если ни ради кого? Всякий человек внутренне согласится с тем, что государственная машина должна работать на человека, а не человек на машину. И если Франция - это безличная "республика", если создавшие её в своих личных целях Неизвестные Отцы не желают показывать французам свой светлый лик - тогда нет ли большей справедливости в том, чтобы целью работы всей этой машины стал вот он - Гийом де Байи, живой человек с живыми целями? И почему бы тогда Французской республике не стать личным предприятием этого симпатичного живого человека?

Только в четвертом сезоне наконец появляется перед нами тот, кто должен остановить чудовище. Некто Джей Джей, бывший учитель и инструктор Гийома, французский извод Тараса Бульбы: "Я тебя породил, я тебя и убью". Повествование построено таким образом, что Джей Джей выглядит отрицательным героем. Его ненавидят все (кроме разве только самого Гийома) но все вынуждены признать его правоту. Психология Джей Джея остается не до конца понятной, если только не предположить, что он лично связан с Неизвестными Отцами или хотя бы с одним из них. И он знает тех, кто устанавливает Правила Игры, знаком с теми, ради кого возлагают на жервенник Поля Лефевра, в то время как мы вместе с прочими сотрудниками Бюро не знаем этого и потому в наших глазах он выступает как тупой поборник безличных инструкций и Правил Игры.

Это сильно, друзья. Не знаю, кто ещё и когда ставил эти важнейшие и актуальнейшие для нас сегодня вопросы на таком уровне. Мы все выросли в стране, где "нет негодяев в кабинетах из кожи, где первые на последних похожи, и не меньше последних устали, быть может, быть скованными одной цепью, связанными одной целью",

Но мы-то по советской наивности думали, что так бывает только при социализме. Ан нет, вот она - та же проблема на общеевропейском уровне, со всей силой обнаружившаяся во Французской республике. Наверное, её можно было бы ещё глубже и интереснее поставить в Англии с её традиционной монархией, где Неизвестные Отцы не слишком стараются скрыть свой лик. И да! Поэтому англичане могли бы снять сериал более сильный, чем "Бюро Легенд", если бы они были полноценными европейцами с европейской культурой, а не закосневшими в подростковой романтике пиратами с Острова. Русские или немцы (читай: "пожалуй, немцы") тоже могли бы, если бы их не лишили своей национальной монархии и не заткнули рот кляпом. Немцы ("немцы") вроде оживают, вроде снова начинают говорить. Но посмотрим, подождем, что у них получится. Увы, на сегодня Франция - лучшее, что осталось в мировой культуре. Англичане - эпигоны французов; американцы - эпигоны эпигонов. Потому французское "Бюро легенд" - лучшее, что мы имеем на сегодня.

Возвращаясь к теме, хочу добавить несколько слов о политике.

Современная политика подана в "Бюро легенд" широким батальным полотном. Тут и распятая Сирия, и Иран, и застенки Игила, и тюрьмы ФСБ. Русская государственная машина показана отстраненно и объективно - такой, как она есть, без демонизации, но и без симпатии. А вот русские люди - с симпатией. Забавно выглядят иранские жандармы, неслучайно одетые в форму, срисованную с формы русских казаков - да, друзья, мы успели оставить глубокий след в Персии! Иранский режим - отстой, как и режим Асада.

Если проанализировать то, что видно в фильме, с точки зрения нашей политической теории - видно, что французы терпят, но не любят англичан и их однообразные, как две капли воды похожие друг на друга криптоколониальные диктатуры - что в России, что в Иране, что в Сирии - и с подозрительно трогательным сочувствием относятся к попавшим в мясорубку народам - что к русским, что к персам, что к сирийцам. Впрочем, неудивительно, что русские в глазах французов на голову выше, умнее и потому потенциально опаснее всех прочих. Можно догадываться, что сами французы не прочь заменить англичан в роли "невидимых отцов". Ну, а в качестве главного противника выводится, естественно, США. И именно американцы убивают в последней серии главного героя, Поля Лефевра ака Гийома де Байи, причем убивают они его руками украинцев, и не где-нибудь, а на территории Донбасса. Весьма символично, что соловьиная мова - последнее, что слышит перед смертью человек, дерзнувший поставить свой личный и живой человеческий интерес выше интересов тупой и безличной нации.

Почитал сейчас отзывы - глупые люди пишут "конец скомкан", нужно продолжение и проч. Всё это ерунда. Ничего не нужно. Люди сказали слово, и нам надо попытаться услышать и понять сказанное. А не пытаться втиснуть его в убогие рамки наших понятий. Dixi.

Очень глубокий и правильный фильм.

Доп. информация: https://codex-cumanicus.livejournal.com/122645.html

Галковский о политике Франции накануне Второй мировой

Земля Людей

Дмитрий Галковский08.12.2015

Земля Людей

Земля Людей

Наверное, каждый из вас хорошо знает замечательную детскую сказку «Маленький принц». И то, что эту сказку написал французский лётчик Антуан де Сент-Экзюпери, погибший во время войны с фашистами.

И то, что… а всё. С удивлением вы вдруг увидите, что о Сент-Экзюпери вы больше не знаете НИ-ЧЕ-ГО. НОЛЬ.

Согласитесь, это довольно странно. Обычно о столь значительных писателях (а «Маленький принц» самая издаваемая французская книга ХХ века – её издано 80 миллионов (!) экземпляров на 180 (!) языках) известно довольно много. Даже если человек не в фокусе вашего внимания, всегда можно подумать и по ассоциации вспомнить факты: что Бальзак был трудоголик и бонвиван, любимчик экзальтированных читательниц «бальзаковского возраста», что Дюма был с примесью негритянской крови, имел талантливого сына-писателя и кучу «литературных негров», что Мопассан вёл богемный образ жизни, общался с парижским дном и стал его жертвой. И т.д. и т.п.

Лётчик Антуан де Сент-Экзюпери

Лётчик Антуан де Сент-Экзюпери

Как вы не будете пыжится, никаких подробностей из личной жизни Сент-Экзюпери вы не припомните. Только «маленького принца», «розу» и «прирученного лиса».

А если ещё подумаете, то вдруг поймёте, что и «Маленький принц» книга ни о чём. Вот о чём она? Перед нами небольшая книжечка, скорее даже не повесть, а рассказ. Она написана простым ясным языком. Поэтому её используют во всём мире для обучения иностранцев. Но так написаны все французские тексты. Франция страна высочайшей лексической культуры. Сюжета в «Маленьком принце» нет, действия тоже. Характеры условны. Есть несколько смешных картинок – армейских приколов. Когда рисуют кубик и говорят, что это прапорщик. А почему прапорщик? А залез в коробку. Это смешно. Для подростка или для казармы французской солдатни, где Сент-Экзюпери набрался подобных шуточек.

Маленький принц Иллюстратор Ника Гольц

Маленький принц Иллюстратор Ника Гольц

Конечно, если взрослые скажут, ребёнок прочтёт что угодно: и Курочку-Рябу, и Мальчика-с-Пальчик, и Мальчиша-Кибальчиша. Выпустить книжку с картинками «Ленин и печник», нарисовать к ней картинки и заставить читать в школе. Он и будет.

Вы слышали когда-нибудь о детских поварах? Их нет и быть не может. Потому что ребенок ест что есть, и никакой высокой кулинарии манных каш и компотов из сухофруктов нет. «Жри, что дают». Все великие детские писатели на самом деле писатели взрослые, но по каким-то соображениям интересные также детям. «Маленький принц» детям не интересен. Это не Гулливер, и не Буратино.

Ещё в большей степени «Маленький принц» неинтересен взрослым. Правда в литературных справочниках утверждается, что Экзюпери написал десяток крайне интересных книг для взрослых, а детское сочинительство для него не характерно. Но где эти взрослые книги? Их никто не читал, потому что читать там так же нечего, как в дилетантской нескладушке «Маленького принца».

Значит, получается, что Экзюпери был отличным лётчиком и смелым офицером, писавшим тексты средней паршивости и после смерти распиаренным из уважения к его профессии (до 40-х годов профессия лётчика была окружена таким же ореолом, как позже профессия космонавта) и к его военным подвигам.

О-хо-хо. Если бы дело обстояло подобным образом, наверно и не стоило бы писать статью. Похоже, что Экзюпери летал и воевал так же как писал. То есть никак и даже хуже.

Рассвет на планете Маленького принца

Рассвет на планете Маленького принца

Считается, что Экзюпери родился в 1904 году и был каким-то древним графом. Однако французских графов с такой фамилией не было, его отец почему-то работал страховым инспектором, а сам писатель 90% своей жизни потратил на поиски денег – в качестве рядового лётчика, мелкого чиновника и заурядного журналиста.

При этом нельзя сказать, что он был честным трудягой. Всё, за что этот человек брался, быстро разваливалось, причём с такой систематичностью, что впору задуматься о каком-то нехорошем умысле. Например, он раз десять (!) попадал в авиакатастрофы, всегда по своей вине. По единодушному мнению сослуживцев, летать Экзюпери не умел, и для профессии лётчика был профнепригоден. Кроме того, десять катастроф это слишком, так что две трети из них должны быть инсценировками. Что и было на самом деле. Экзюпери образцово показательно грохался об землю (как правило, без свидетелей), потом его находили и лечили – всегда удивительно успешно.

Так в декабре 1935 года наш горе-лётчик объявил о сенсационном скоростном перелёте Париж-Сайгон, но, как это описывается, «на скорости в 250 километров в час врезался в Ливийскую пустыню». По счастливой случайности, ни он, ни его механик не пострадали, а поскольку крушение тоже по счастливой случайности произошло недалеко от Каира, уже на следующий день Экзюпери рассказывал о происшествии корреспондентам ведущих новостных агентств. Тоже по счастливой случайности это было 1 января, когда позитивные новости о чудесных спасениях особенно востребованы. Правда само крушение никто не видел, и произошло это событие в весьма характерном контексте.

Экзюпери участвовал в конкурсе на самый быстрый перелёт, для этой цели купил самолёт и набрал долгов, рассчитывая расплатиться с кредиторами после получения большого приза. Однако летал он плохо, а выполнить условия конкурса было очень трудно даже для лётчиков высочайшей квалификации. Но он бы конечно выиграл, просто произошла досадная случайность… в результате которой Экзюпери получил большую известность, чем в случае установления рекорда, и после которой требовать деньги с чудесно спасшегося смельчака было как-то не по-новогоднему. А главное, как вы наверно уже понимаете, самолёт был прекрасно застрахован. Вот уж «не было бы счастья, да несчастье помогло».

Памятник Антуану де Сент-Экзюпери и Маленькому принцу в Лионе

Памятник Антуану де Сент-Экзюпери и Маленькому принцу в Лионе

В 1938 году радостное несчастье повторилось «на бис». На этот раз Экзюпери участвует в перелете Нью-Йорк – Огненная земля. И опять посередине, в Гватемале, тяжелейшая авария. Лётчик получает травмы, несовместимые с жизнью, но… талантливый пустозвон мгновенно выздоравливает (после 32(!) переломов) и строчит литературные тексты как из пулемета, превращаясь «в того самого лётчика-писателя» и получая гран-при Французской Академии в области изящной словесности. За какую-то литературную нелепость с многообещающим названием «Земля людей».

В военных действиях второй мировой войны наш герой участия практически не принимал. Во время «странной войны» сделал несколько разведывательных полётов, а затем уехал в Америку, где в 1943 году, в Нью-Йорке и был написан «Маленький принц». В 1944 году он снова сделал несколько разведывательных вылетов на невооружённом самолёте и бесследно исчез. Все воспоминания о последнем периоде жизни Экзюпери абсолютно фантастичны и принадлежат к области исторической юмористики в стиле «Узнаю брата Колю».

Там есть всё. И трогательный заговор друзей, собиравшихся сообщить Экзюпери секретные данные о высадке союзников, чтобы из-за этого, - согласно инструкции, - его отстранили от полётов (и тем самым сберегли жизнь). И передача перед последним полётом начальнику-генералу чемоданчика с рукописями, причём, по воспоминаниям генерала и он сам, и майор Сент-Экзюпери во время сцены плакали как дети.

А ещё есть предсказания гадалок и даже счастливое обретение артефактов гибели отважного лётчика. В 1998 (!) году какой-то француз поднял со дня моря почерневший серебряный браслет, где было выгравировано ФИО и даже адрес издательства, где выходили его книги. Ещё через два года были обретены обломки самолёта, лежащие на морском дне на глубине 85 метров и в радиусе 15 километров. Французское правительство запретило все поиски в районе, чтобы через несколько лет торжественно поднять сделанные закладки – разумеется, с чёткими серийными номерами (за это время выясненными).

Этого мало. В 2008 году 86-летний (!) ветеран Люфтваффе публично расплакался и заявил, что 64 года скрывал, что сбил самолет Сент-Экзюпери. (Правда, никаких сообщений в боевых журналах Люфтваффе об этом эпизоде нет, но это не важно.) Германский лётчик был большим поклонником Экзюпери и никогда бы не стал стрелять, если бы знал, кто за штурвалом. «Писателя убил читатель». Ещё более интересно, что причины каминг-аута немецкого лётчика были объяснены следующим образом. Оказывается это не муки совести или предсмертный мемуар, а «попытка очистить имя писателя от обвинений в дезертирстве или самоубийстве.

Вот как! А кто же осмеливается обвинять Сент-Экзюпери в дезертирстве? Оказывается, «многого мы ещё не знаем».

В 1959 году престарелой матери Экзюпери президент Франции Шарль де Голль написал официальное письмо:

«Сударыня! От всего сердца благодарю Вас. Ваш сын жив, он среди людей! И Франция счастлива и гордится этим! Примите, сударыня, уверения в глубочайшем уважении и признательности».

К этому времени во Франции Сент-Экзюпери окончательно превратился в великого писателя и национального героя.

Правда интерес к личности Экзюпери даже у ближайших соседей Франции был небольшой (что неудивительно) и государственным борзописцам приходилось снова и снова объяснять величие великого человека.

При этом самые доброжелательные мемуаристы и биографы подавали Экзюпери как безобидного фрика не от мира сего. Так автор его биографии Марсель Мижо следующим образом живописует подвиги отважного лётчика-антифашиста:

«Сент‑Экс носил летную форму небрежно, всегда с открытом воротом, с нагрудными карманами, наполненными всякой всячиной: пачками сигарет, зажигалками, записными книжками. Рубашка иногда бывала у него порвана, помятые брюки стянуты широким солдатским поясом…

В авиации его легендарная рассеянность стала притчей во языцех. Он и в молодости летал не по расчету, а по инстинкту, забывал захлопнуть дверцу, убрать шасси, подключал пустой бензобак и садился не на те дорожки. Но тогда его выручало исключительное внутреннее чутье, помогавшее спастись даже в самых безвыходных ситуациях, а теперь он был немолод, несчастен и очень нездоров - каждый пустяк превращался для него в мучение.

Пилоты эскадрильи любили Сент-Экзюпери так же, как и все, кто с ним сталкивался. Они тряслись над ним, как нянька над ребенком, к самолету его постоянно сопровождал встревоженный эскорт. На него натягивают комбинезон, а он не отрывается от детектива, ему что-то говорят, а он, по-прежнему не выпуская из рук книжку, поднимается в самолет, захлопывает дверь кабины... И летчики молятся о том, чтобы он отложил ее хотя бы в воздухе».

Зачем наёмным государственным пиарщикам делать предмет своего ПОЗИТИВНОГО пиара дурачком? Только по одной причине – это есть единственный способ скрыть правду. Элементарную и лежащую на виду. Или, иными словами, списать многочисленные нескладушки на ходу выдумываемой легенды, абсолютно перпендикулярной реальности, нескладностью самого персонажа.

А нескладушек у мифа об Экзюпери настолько много, что тексты его авторов разваливаются на ходу и превращаются в пародию.

Например, вышеупомянутый Марсель Мижо, соврав про полоумного фрика, одеваемого друзьями в лётный комбинезон в момент чтения детективов, тут же проговаривается и знакомит нас с такой характерной чёрточкой быта «немолодого, несчастного и очень нездорового» Экзюпери:

«Во второй половине дня, когда зной начинал спадать, Сент‑Экс шел купаться или вместе с товарищами в небольшой лодке глушил рыбу динамитом. Вооружившись сачком, он забавлялся, как дитя, вытягивая из воды всплывавшую брюхом вверх рыбу».

Ещё ближе к теме следующий пассаж из книги:

«Если внешне по некоторым признакам поверхностный наблюдатель и мог принять его за жуира и бонвивана, то по своему содержанию он резко отличался от этой чисто парижской категории. Просто его образ жизни давал возможность бесконечно расширять круг людей, с которыми он встречался, и заводить интересные знакомства. Жажда его и любознательность в отношении людей были ненасытны. С человеком любой профессии он находил о чем поговорить. И это были не пустые разговоры, как можно было подумать, видя его с жаром беседующим в каком‑нибудь ресторане или кафе. Он не был ресторанным говоруном, хотя и не отказывался рассказать о своих приключениях, когда его о том просили. Но то, что он рассказывал, не было простым времяпрепровождением, будило мысль и заставляло окружающих из пассивных слушателей превращаться в активных собеседников.

Вопреки тому, что особенно распространено во Франции, предметом его бесед с малознакомыми людьми лишь в очень редких случаях становилась политика. На эту тему он всегда больше выспрашивал, чем говорил сам. И стоило кому‑нибудь попытаться втянуть его в политический спор, как он сердился и прекращал разговор…

Он интуитивно прекрасно чувствует каждого, умеет вызывать на откровенный разговор, умеет, когда того хочет, подчинить человека всей силе своего обаяния…

Среди товарищей, друзей и знакомых Сент‑Экс славился своими карточными фокусами. Где бы его ни просили об этом, он никогда не отказывался продемонстрировать свое искусство. Примечательно в его фокусах было то, что ловкость рук в них играла самую незначительную роль. Весело и непринужденно болтая, Антуан внимательно присматривался к своим партнерам и в каждом отдельном случае действовал согласно каким‑то одному ему ведомым психологическим законам. В его манеру показывать фокусы входила в первую голову подготовка аудитории — искусство, которым он владел в совершенстве. Но «зубозаговариванием» это тоже нельзя было назвать — самые наблюдательные люди не могли открыть в его фокусах никакого трюкачества.

Леон Верт, знакомый с секретом некоторых его фокусов, утверждал, что к «зубозаговариванию» Сент‑Экс прибегал именно для того, чтобы заставить поверить в свою ловкость, действовал же он исключительно в силу интуиции и какой‑то сверхчувствительности. Поэтому никто и не мог разгадать и повторить его фокусы.

Эта интуиция проявляется во всем, к чему бы ни прикасался Сент‑Экзюпери… В юности он забавлялся тем, что гипнотизировал гувернанток своих сестер внушая им, что лимонад в их стакане превратился в керосин… А разве не интуицией, не тончайшим проникновением в чужую психику является то, что он сам называл своим даром «приручать»? Вспомним некоторых непокорных арабских вождей, которых он не раз навещал во время своей службы в Джуби».

Позвольте, какой же это фрик?

И зачем придавать значение тому, что подобный «сверхчувствительный человек» «с тончайшим проникновением в другую психику» рассказывает о себе? Собеседники разные и вы сразу обнаружите двадцать версий одного и того же события. Лимонад будет превращаться в керосин, керосин в лимонад, а купюры из вашего бумажника - в резаную бумагу.

90% того, что мы знаем об Экзюпери, нам рассказал он сам. Ну и его жена - патологически лживая истеричка.

А почему бы не предположить, что речь идёт не только о ловком пиарщике и посредственном литераторе, но также о расчетливым и хладнокровном авантюристе, сделавшем карьеру в сонной лощине мирового межвоенья и достигшим максимального успеха в неимоверно тяжёлых и просто страшных условиях мировой войны?

А может и просто о НЕГОДЯЕ. Ведь поехал же Экзюпери в 1935 году в сталинскую Россию, где был принят на самом верху как литератор союзной большевикам Франции и описал по заданию своих подлецов-хозяев русских людей в виде африканских идиотов, радующихся бесчеловечному режиму коммунистов.

Вот в таком стиле:

- О-ля-ля, загадочная Россия. Эти русские так отличаются от нас, цивилизованных жителей Европы. У многих русских – душа кочевника. У них мозолистые руки, их одежда пропахла овечьим калом. Они не привязаны к своему жилью и кочуют по огромной стране – где им не даёт покоя древняя азиатская страсть к странствиям, – караванами, при свете звёзд. Это племя, вечно устремляющееся на поиски: Бога, правды, будущего. Нам, французам с нашим чувством Родины, привязанности к родному очагу, этого не понять. Поэтому, может быть, правильно поступает союзное сталинское правительство, привязывая этих людей к земле, вводя институт прописки и запрещая без разрешения ездить на поездах из города в город. А непокорных отправляет в Сибирь, где особо не попутешествуешь при 60-ти градусах мороза. Нужно приучить русских дикарей к земле, к жизни в домах. И им строят дома, а потом в них запирают, чтобы они не разбежались как крысы. О-ля-ля.

Получив от правительства домовитых французов деньги за антирусские пасквили домосед Сент-Экзюпери и начал сбор средств на самолёт, на котором потом устроил образцово-показательную катастрофу в Египте. О-ля-ля! И вот певец буржуазного быта оказывается под светом звёзд пустыни, среди бедуинов. Ведь колониальная империя французов, объединяющая арабов, негров и вьетнамцев, создана племенем парижских цыган, которому незнакомы ценности цивилизованных людей: любовь к семье и детям, к родному очагу, порядочность, уважение к чужой собственности – как личной, так и государственной. Поэтому, может быть, правильно поступил Адольф Гитлер, отвесивший через несколько лет французской богеме колоссальный подзатыльник, введший на территории Франции жёсткую паспортную систему и построивший для неугомонных непосед крепкие добротные бараки за колючей проволокой. Чтобы приучить к дому и внушить уважение к труду.

Впрочем, не будем опускаться до уровня официально назначенного великого гуманиста ХХ века. Получается и не смешно, и не прилично. Стыдно.

Мы упоминули о супруге Сент-Экзюпери. Это была некая Консуэлла Гомес Каррильо, авантюристка из Гватемалы. К 22 годам она пережила двух мужей. Первый был поэт, покончивший самоубийством, второй - пожилой гватемальский дипломат и журналист Энрико Гомес Каррильо, оставивший неутешной вдове большое наследство. Кроме всего прочего он занимался историей шпионажа, да и сам был шпионом. Свою карьеру Каррильо начал с антирусских корреспонденций из Петербурга и Токио времен русско-японской войны и революции 1905 года, а его наиболее известная книга – история Маты Хари, где он опубликовал ряд ранее неизвестных сведений о её деятельности, собранных по дипломатическим каналам.

Таким же литератором-шпионом был и сам Экзюпери, причём даже на уровне армейской разведки – ведь он занимался аэрофотосъёмкой германских частей.

Но сходство здесь не заканчивается, а только начинается.

Каррильо был крупным государственным деятелем Гватемалы, членом местной политической верхушки и другом президента.

Таким же человеком стал во время второй мировой войны «фрик и неудачник» Экзюпери. Если бы он не погиб случайно в своём последнем полёте, после которого намеревался покинуть часть, он бы стал членом политического истеблишмента Франции. Для этой цели он и совершал свои полёты – нарабатывая героическую карьеру.

А как, кстати, нам объясняется страстная тяга немолодого лысого литератора в чине старшего офицера к разведывательным полётам уровня безусого лейтенантика? Оппа – очень интересно: согласно официальной легенде он это делал, чтобы «реабилитировать себя в глазах де Голля».

Объяснение детсадовское, но проговорка вполне взрослая. «Да можно ли себя больше разоблачить, Родион Романович»? Ведь это именно то, о чём я написал выше («ловкий человек себе на уме»), только в другую сторону. А зачем в другую?

В то время во Франции существовало две силы. Ориентирующиеся на США политические тяжеловесы, имеющие связи с вишистской Францией, и крикливая кучка голлистов – агитаторов и мелких офицеров, находящихся на содержании у разведки Великобритании. Сент-Экзюпери вполне резонно сделал ставку на проамериканскую партию и был одним из её идеологов. Он носил американскую военную форму, издавал свои произведения в США (кстати, первое издание «Маленького принца» было на английском языке.) Лично Де Голля он ненавидел, и говорил, что это человек с замашками диктатора, враг республиканской Франции наподобие Франко. Точно так же де Голль ненавидел Экзюпери, называл его ничтожеством, годным только для фокусов и даже запретил издание его произведений на подконтрольной территории (при том, что Экзюпери удавалось печататься даже в вишистской Франции).

Вот почему, после избрания президентом в 1958 году Де Голль написал письмо его матери.

Английскую марионетку де Голля правящий слой Франции отодвинул от руля сразу после окончания войны, а во второй раз он пришёл к власти только после его полного подчинения и тогда, когда Франции стал выгоден антиамериканизм и новый союз с Великобританией. В рамках этого компромисса де Голль и расшаркивался перед Экзюпери, доказывая свою лояльность перед могущественными покровителями последнего. Которые, прекрасно знали, что произошло в июле 1944 года, и которые в пику проанглийской партии неимоверно раздули литературные таланты умученного антиголлиста и американофила.

Да-да, умученного - в июле 1944 года де Голль стал главой Франции и кроме всего прочего сразу же убил Экзюпери - своего политического оппонента. Так же, как это англичане годом раньше сделали с генералом Сикорским – тоже упавшем на самолёте в море после серии антибританских высказываний.

Отсюда и рефрен государственных «речистых былинников»: «нелепый фрик Экзюпери рвался воевать, а его удерживали, но не уберегли». Реально же трезвый и расчётливый (как и большинство французов) Экзюпери отлетал пять полётов для политической карьеры, как и было договорено, и рвался уехать из части. А начальство его удерживало и навязало ещё три полёта («авось, убьют»). Не убили. Тогда ему сказали: «Ну, слетай ещё один раз, напоследок, и свободен. А то очень надо». Экзюпери плюнул и полетел.

Когда же Экзюпери погиб, начальство сделало всё возможное и невозможное, чтобы оформить «горячо любимого сослуживца» без вести пропавшим, хотя в подобных случаях использовались самомалейшие зацепки для оформления героической гибели (это давало другой статус и служило основанием для выплаты пенсии). Тогда и появились сплетни о том, что Экзюпери покончил с собой, то есть по условиям военного времени дезертировал при помощи самострела, вдобавок угробив дорогой самолёт. А то и ещё лучше – стали болтать, что Экзюпери улетел в Южную Америку или на остров в Тихом океане. Где его даже видели.

Вот такая история.

А что делать – «земля Людей». У Людей есть интересы.



Совок и Вечность

В своем ЖЖ я уже публиковал совершенно замечательную фотографию "Ленин в вечности", в которой столько смыслов, что я просто захлёбываюсь в них и не нахожу, как выразить их словами.



И вот новая гениальная находка. Артефакт, обнаруженный не человеком, но ботом. Программа автоматического распознавания образов внезпно опознала в этом античном терракотовом сатире голову печально известного "пролетарского писателя" Максима Горького.



Через любые две точки можно при желании провести прямую и осознать получившуюся закономерность.

Первое явление принципиально нового смысла обычно не осознается, а лишь невольно механически фиксируется мощью заложенной в нём энергетики. Кастанеда именует такое первое явление "манифестация духа". Им стал для меня Ленин в ряду египетских фараонов - образ, исполненный колоссальной силы и такой концентрации смысла (см. по ссылке), что "растворить" его словами в момент публикации представлялось просто невозможным. Я лишь зафиксировал его, механически соединив его с текстом, посвященным русскому мистику и колдуну. Второе явление уже может быть осознано; его именуют "стук духа", и после него ждут третьего явления в том же смысловом ряду - ряду, задаваемом этой первой парой.

Итак, я жду. Третий образ этого ряда станет "нашествием духа" и откроет новую главу в нашем осознании духовного смысла Советской эпохи.

Пока слов ещё мало, они только намечаются. Уже ясно, о чем пойдет речь, но пока неясно, что это будет за речь. Уже ясно, что Советская эпоха - не ерунда, не мелочь, но в плане духовном нечто монументальное и важное. А иначе бы самая древняя и кондовая языческая Античность не лезла сама собою изо всех щелей. Почему Ленин - именно фараон? почему Горький - сатир/чёрт? Пока неясно. Но ясно уже, что к "пролетариату", "счастью человечества" и прочей суетной чепухе все эти по-настоящему важные вещи имеют лишь отдаленное отношение.

Какой пролетариат?! какая революция?!

Мы узрели иное. Возвращение древних богов! Не пошлых, высосанных из пальца Мокошей и Родов, которых на коленке сочиняют родноверы. Но древних и страшных богов Античности, пятнадцать веков назад изгнанных из религиозного дискурса Иисусом Христом. Но продолжавших жить в культуре и Бессознательном. До поры до времени.

Итак, я жду третьего знамения.

UpDated. Почему Горький похож на сатира. Из Википедии:

Писатель сохранял трудоспособность, выносливость, темперамент и незаурядную мужскую силу на протяжении всей жизни, почти вплоть до кончины. Свидетельством этого являются многочисленные браки, увлечения и связи Горького (порой мимолётные, протекающие параллельно), сопровождавшие весь его писательский путь и засвидетельствованные множеством независимых друг от друга источников. Ещё в письме 1906 года Леониду Андрееву из Нью-Йорка только что прибывший в Америку Горький отмечает: «Интересна здесь проституция и религия». Распространённым среди современников Горького было утверждение о том, что на Капри «Горький в отелях не пропускал ни одной горничной». Это качество личности писателя проявило себя и в его прозе. Ранние произведения Горького осторожны и целомудренны, однако в поздних, отмечает Дм. Быков, «он перестаёт стесняться чего бы то ни было — даже Бунину далеко до горьковского эротизма, хотя у Горького он никак не эстетизирован, секс описывается цинично, грубо. Помимо известных возлюбленных Горького мемуаристки Нина Берберова и Екатерина Желябужская указывали также на связь Горького с женой писателя Александра Тихонова (Сереброва) Варварой Шайкевич, чья дочь Нина (род. 23 февраля 1910) ошеломляла современников своим сходством с Горьким. Крайне нелестная для пролетарского классика прижизненная версия, циркулировавшая среди его знакомых, указывает на страсть Горького к собственной невестке Надежде, которой он дал прозвище Тимоша. По воспоминаниям Корнея Чуковского, последняя пассия Горького Мария Будберг привлекла писателя не столько красотой, сколько «невероятной сексуальной притягательностью». О прощальных крепких, здоровых объятиях и страстном, далеко не братском поцелуе уже умирающего Горького вспоминала его домашняя медсестра Липа — О. Д. Черткова.