Category: происшествия

Category was added automatically. Read all entries about "происшествия".

Позвольте представиться!

Уважаемому читателю желаю здравия, долгоденствия и просвещения духа!

Прежде всего, позвольте представиться. Я - писатель. Пишу художественную литературу, эссе и публицистику. На бумаге у меня опубликована только одна книга, на гонорар от которой я купил компьютер.

Надо сказать, заплатили очень скупо. Но меня это не слишком огорчило! Мне кажется, мы уже живем в эпоху электронных книг. Старое миновало. Теперь писателям надо приспосабливаться к новым условиям жизни. И мне кажется, что эти условия - намного лучше прежних. Пусть теперь невозможно заработать на литературе - зато между автором и читателем теперь не стоит никто. И это - великолепно!

Вот здесь в портале "Русский переплет" Вы можете найти основные тексты, написанные мною до того, как я завел себе ЖЖ. Тем, кто не любит черненького, советую почитать очень светлую "Сказку для старших". А тем, кто любит правду - немного страшную повесть "Король и Каролинка". Обе эти повести основаны на личном опыте - впрочем, как и вся литература.

А теперь вот я завел ЖЖ и публикуюсь сам, независимо от кого бы то ни было. И мне это нравится.

К сожалению, формат ЖЖ не совсем подходит для того, чтобы публиковать объемные тексты, потому здесь у меня в основном небольшие заметки на разные темы, хотя есть и большие работы, а именно:

Здесь я опубликовал повесть "Хуаныч и Петька"

История русской (антирусской) революции -- очень важный для меня цикл статей, в которых мне удалось нащупать логику событий, приведших русский народ в начале XX века к страшной национальной катастрофе.

Трёхсотлетняя война. Это большой цикл, даже несколько связанных между собой циклов о политической борьбе Европы XIII-XV веков, от взятия венецианцами Константинополя (1204) до начала Итальянских войн (1494).

Кроме того:

Заметки о религии и психологии

Теория Власти

Заметки по истории

Заметки по политологии

Между религией и политикой

Публицистика

Заметки об и на эсперанто

Чужие заметки, которые меня заинтересовали

Литература и искусство

Заметки, которые не уложились в эту классификацию

Личное

Жития - шедевры жанра

Я веду этот журнал прежде всего для себя самого и для узкого круга моих единомышленников. Главная цель этих записей - зафиксировать концепции, которые рождаются в моём уме. Раньше я этого не делал и сейчас с печалью понимаю, что кое-что из созданного мною уже подзабыл и теперь, заново столкнувшись с той же темой, вынужден второй раз проделывать ту же работу.

Раньше мне казалось, что если я что-то однажды понял, то я этого уже никогда не позабуду. Потому что то, что по-настоящему понято, просто невозможно позабыть, оно становится частью твоей души. Теперь я вижу, что я сильно переоценил свои силы. Оказалось, что понять что-либо по-настоящему гораздо труднее, потому что жизнь многогранна и неуклонно поворачивает даже самые знакомые темы новыми и новыми ракурсами.

Итак, я решился записывать свои мысли, чтобы я мог воспользоваться ими как готовым материалом спустя время. И чтобы ими могли воспользоваться те, кто мыслит в том же ключе. Если захотят! Я не навязываю свою точку зрения кому бы то ни было и тем более не стремлюсь формировать общественное мнение. Но мне нравится незаметно подбрасывать людям плодотворные идеи, а потом наблюдать, как с годами они мало-помалу становятся общепризнанными без моих малейших усилий, сами по себе, просто в силу естественно присущего им потенциала. И ещё: я знаю, что этот потенциал - не от меня, и мне нечем гордиться.

Но такой режим ведения журнала означает, что я далеко не всегда имею время и желание доказывать и подробно обосновывать излагаемые мною ментальные конструкции. Хотя бы уже потому, что многие из них складывались кропотливым трудом на протяжении десятилетий. И составлены они из очень разнообразного материала, с которым мне приходилось работать на протяжении жизни: от боевых искусств до Православия, от магии до релятивистской космологии, от гипноза до умной молитвы, от всемирной истории до небесной механики, от лингвистики до универсальной алгебры и так далее. Порой для того, чтобы понять логику моих рассуждений в какой-либо области надо хорошо разбираться ещё в нескольких весьма отдаленных от неё областях.

Кроме того, в моей внутренней жизни очень большую роль играют чисто духовные, мистические феномены. Я в общем-то трезвый человек и не доверяюсь всякому нашедшему откровению. Но в то же время я не склонен пренебрегать эзотерическим знанием, рассматривая его как важный дополнительный источник информации, вроде Гугля - доверять нельзя, но имеет смысл принять к сведению.

Потому читателю, который решился уделить сколько-то внимания этим записям, но не имеет оснований доверяться мне, имеет смысл относиться к ним как к разновидности художественной литературы. Ну, вот пришло автору на сердце желание нарисовать такую картину. Принесет ли это пользу, станет ли началом чего-то разумного, доброго и вечного - или будет просто позабыто, отброшено с годами, с накоплением жизненного опыта? Всяко может получиться. Главное - не навредить.

Потому не подходите ко всему этому со слишком уж серьезной меркой. Я всего лишь человек, а человеку свойственно ошибаться.

Хочу немного объяснить свою политику в отношении комментариев и комментаторов.
Я модерирую свой ЖЖ из эстетических соображений. Люди, которые комментируют мои тексты, являются частью некоего смыслового целого, которое я и пытаюсь уловить. В котором и сам я уже не автор, а один из героев. Это гораздо интереснее, чем монологическое творчество прошлого.
Но именно поэтому мне приходится удалять или ограничивать людей, которые приходят сюда не для того, чтобы творить, а чтобы разрушать по какой-либо причине - например, просто потому, что им не нравится моё творчество.
Таким образом, я удаляю из своего ЖЖ то, что мне просто не нравится, не гармонирует с тем целым, которые является целью моего поиска. По этой причине всякое богохульство или выпады против православных святых - это почти наверняка бан или как минимум удаление сообщения.

Ну, и пара слов официально:

1) Данный журнал является личным дневником, содержащим частные мнения автора. В соответствии со статьёй 29 Конституции РФ, каждый человек может иметь собственную точку зрения относительно его текстового, графического, аудио и видео наполнения, равно как и высказывать её в любом формате. Журнал не имеет лицензии Министерства культуры и массовых коммуникаций РФ и не является СМИ, а, следовательно, автор не гарантирует предоставления достоверной, непредвзятой и осмысленной информации. Сведения, содержащиеся в этом дневнике, а также комментарии автора этого дневника в других дневниках, не имеют никакого юридического смысла и не могут быть использованы в процессе судебного разбирательства. Автор журнала не несёт ответственности за содержание комментариев к его записям.

2) Автор журнала относится к числу идейных противников "законов об авторских правах". Уважая чужие авторские права, сам я пишу исключительно во славу Божию и потому всё мною написанное может свободно и безвозмездно распространяться, издаваться, переводиться и иначе использоваться полностью или частично, в коммерческих и некоммерческих целях, но при одном единственном условии: все это должно делаться в пользу Православия. Использование моих текстов во вред Православию будет рассматриваться как нарушение моих авторских прав.

Как на самом деле (материализм на пороге смерти)

Андре́й (Ἀνδρέας — мужественный, храбрый)
— мужское имя греческого происхождения.

Эта заметка относится к циклу

Как на самом деле




В этом цикле заметок я наконец дерзнул и, кажется, смог в общих чертах изложить, как я вижу реальность. Как выглядит моё "на самом деле", то есть, моё субъективное восприятие реальности. Много лет понадобилось мне, чтобы понять, как вообще можно о таких вещах рассказывать. (Поначалу я вообще сомневался, можно ли это рассказывать, но в итоге твёрдо решил, что и можно, и нужно.)

> Спасибо за цикл "Как устроена реальность". Хорошо, хотя на мой взгляд - излишне многословно. Для дурака хоть ещё больше пиши - непонятно, для умного - мысль вязнет в многословии и тяжело читать.

В общем-то, главное дело моей жизни это именно мой способ восприятия, который я постоянно рефлексирую, исследую, шлифую, оттачиваю, снова и снова изменяю при нужде. Так что этот цикл -- без преувеличения -- некое подведение итогов полувека моей жизни. И конечно, в таком вопросе мне трудно быть кратким. Многословия избежать трудно, потому что сам этот дискурс я выдумываю на ходу. И сам пока не знаю, что там главное, а что второстепенное. Постепенно это прояснится, и тогда можно будет выражать то же самое афоризмами.

Ключевые моменты, определившие моё мировоззрение это, если перечислять в хронологическом порядке:

  • советское детство

  • высшее образование (физика) наивысшего возможного в СССР качества (ГАИШ МГУ, отдел релятивистской астрофизики)

  • психоанализ (классический, по Фрейду)

  • магия

  • Православие


Среди этих пунктов физика может показаться чужеродным элементом. Но это не так.
Именно фундаментальная физика, и в особенности квантовая теория, оказалась одним из ключевых и поворотных моментов в формировании моего способа восприятия мира. До сих пор я о квантах почти ничего здесь в ЖЖ не говорил. И теперь я намерен исправить этот недочёт.
О квантовой теории мне с этого момента придётся говорить не раз.

Но прежде чем предложить моему дорогому читателю своё понимание собственно квантовой теории, я хочу подогреть его интерес к этой (с первого взгляда скучной) теме, напрямую связав её с темой противоположной во всех отношениях, и прежде всего совсем-совсем не скучной.

И начать я хочу снова с Магии животных. Если кто-то из моих дорогих читателей ещё не читал ту заметку, убедительно прошу её прочесть, кликнув по ссылке.  В той заметке я описал магическую технику "заговаривания" животного, используя которую зверя мало-помалу превращают в "тотем", канал связи с миром духов.

> Как заговаривают животных, общаясь с ними... Мне показалось, что похожим способом общаются с младенцем, и тогда он приобретает разум. Но что это сходство значит, я не могу дальше придумать. Это, наверное, просто совпадение? Ведь душа у человека в нём же самом находится, её же родители не вызывают у младенца откуда-то заговором?

Да! сходство между заговариванием животных и обучением речи младенцев совершенно не случайно. В каком-то смысле этого действительно одно и то же.Разговаривая с младенцем, родители устанавливают контакт с его (или её) собственной душой. (Человеческий дух именуется душой, потому что он природно связан с телом и изначально обитает в нём, в отличие от бесплотных духов.) А разговаривая с животным, мы устанавливаем контакт с иным духом, животному по естеству вовсе не присущим. Техника в обоих случаях используется по сути одна и та же.

Результат же получатся разным потому, что у животного нет своего собственного духа (разума). Потому-то заговорённый зверь обнаруживает черты, зверям совсем не свойственные, становится "говорящим", хотя говорит не на человеческом, а на "зверином" языке, языке жестов. А разговаривая с ребенком, мы устанавливаем контакт с его (её) собственным духом, мало-помалу обучая его нашему человеческому языку -- и ребёнок в итоге проявляет естественные человеческие черты.

Замечу мимоходом, что наряду с обучением ребёнка языку возможно и натуральное заговаривание младенца, когда его используют как медиум для контакта с иным духом. Говорят при этом, собственно, не с младенцем, а с его Бессознательным. Часто подобное происходит спонтанно, особенно в неблагополучных семьях, и это приводит к психическим травмам у детей. Например, когда маленький ребенок (как кажется родителям) делает что-то "назло" -- это как правило означает, что они не с самим ребенком имеют дело, а именно с его Бессознательным.
Иногда специалисты-психологи заговаривают детей и с благими намерениями: например, см. заметку Французская магия.

Как отличить, говоришь ли ты с ребенком или с его Бессознательным? Различие между тем и другим довольно тонкое, но его можно заметить по глазам. Взгляд у человека разный, когда он сам тебя слушает и когда через него иной дух вступает в контакт с тобой. (Даже в глубоком трансе, хотя человек и может вести себя почти неотличимо от обычного поведения, но у него всегда можно приметить особый "отсутствующий" взгляд. И ещё: у него в это время другой почерк. С помощью гипноза нельзя подделать подпись. Эксперт отличит. Другая личность.)

В сущности, техника Эриксоновского (цыганского) гипноза есть ни что иное как "заговаривание" взрослого человека. Трудность тут в том, что взрослый человек имеет свой собственный дух и пока он не в трансе, он реагирует на наши слова сознательно, "забивая" действие Бессознательного. Эту трудность можно обойти при помощи эриксоновской двусмысленности. Желая навести транс, мы говорим двусмысленно, обращаясь одновременно к собеседнику и к его Бессознательному. Один смысл предназначен для сознательного "Я" собеседника, а другой -- непонятный и незаметный для "Я" -- адресован "его" духу, который в ответ деликатно начинает проявлять себя сквозь собеседника. (См. заметку Как загипнотизировать дьявола) Таким образом создаётся и углубляется диссоциация. Это занимает некоторое время, но в итоге "Я" собеседника погружается в глубокий транс, потому что происходящее с ним не описывается его дискурсом.

Все эти феномены достаточно хорошо изучены, и все их можно более или менее успешно объяснять в рамках материалистического дискурса. Труднее объяснить магию животных. Например, тот факт, что в контакт с Бессознательным можно вступать, шёпотом беседуя, со стаей птиц, бесцельно кружащих над городом. Если исходить из концепции духов, которые играют с такими стаями, гоняя их туда-сюда, то ничего удивительного в этом нет.

Но и материалист может считать, что стая птиц здесь лишь повод, а на самом деле авгур беседует со "своим собственным" Бессознательным. А раз так, то материалист не должен удивляться, что наряду с животными заговаривать можно и растения -- сущности, вовсе лишённые неравной системы. Таким способом можно обойти множество проблем, связанных с материалистическим объяснением подобных феноменов, прекрасно известных человечеству с Античности.

Как и любая хорошо сколоченная концепция, материализм замкнут в себе, самосогласован, и исходя из него можно объяснить всё на свете. Какие-то факты материализм объясняет просто и изящно. Другие в материалистическую реальность укладываются хуже и потому просто вытесняются как курьёз, на границу или даже за границу реальности материалиста. Это мы подробно обсудили в заметке Очарование свободы, и повторяться я не буду.

Напомню лишь, что я не пытаюсь навязать материалисту свой дискурс, а напротив -- помогаю ему расширить границы своего собственного. Это весьма важно. Дело в том, что таким же точно образом можно "заговаривать" и неодушевленные стихии.

Я спросил у осени: где моя любимая?
Осень мне ответила проливным дождём...


Материалист может по этому поводу не переживать. Конечно же, беседуя со стихиями, мы беседуем со своим собственным Бессознательным, а стихия это лишь медиум, через который наше Бессознательное себя проявляет. Обычно для этого используют подвижные стихии -- языки пламени, дуновение ветра, течение воды.
Но и это не предел. Таким же образом можно заговаривать и вовсе неподвижные предметы -- например камень. Каким способом можно понять или воспринять ответ камня или деревянного идола? Ответ прост, хотя с непривычки и немного жутковат: камни отвечают поворотами судьбы.

В каком-то смысле чем более "неудобным" кажется медиум, тем эффектнее бывает результат, когда пробивается ответ Бессознательного. Материалиста это не должно удивлять, ведь речь идёт о нашем собственном Бессознательном, не так ли?

В древности заговариваемым предметам придавали форму человека, животного или какого-нибудь монстра.
Вот мы от почти естественной магии животных шаг за шагом добрались и вещей страшных: до идолов и идолопоклонства. Если мой дорогой читатель является приверженцем материалистической концепции, то он должен постоянно помнить: во всём этом нет ничего удивительного, всё понятно и объяснимо, и тогда его возмущенный разум не закипит. Ничего такого особенно нового я тут не говорю. Всё это давно известно людям, с самых незапамятных времён. И эта магия имеет власть над всеми людьми. В прошлой заметке этого цикла упоминалось, что даже такой ярый материалист как Ленин на пороге смерти вёл беседы с неживой материей.

> Но помилуйте, при чём здесь квантовая теория?!

Погодите немного, и ситуация начнёт проясняться. Выяснится, что я совсем недалеко ушёл от обсуждаемой темы. Дело в том, что вот именно квантовая теория и открывает нам возможность понять, каким образом неживая материя действительно может отвечать на наши вопросы.

Прежде чем вернуться к вопросу о квантах, сделаем ещё один шаг, который сразу многое упростит или объяснит. Дело в том, что для "поворотов судьбы" вовсе не нужен посредник, медиум. Идолопоклонство притягивает бесов, почему оно и было в прошлом столь популярным, но вообще-то с судьбой ведь можно разговаривать и напрямую, без посредников. По сути дела, не нужны тут ни животные, ни растения, ни тем более камни. Человек может разговаривать со своей судьбой, и судьба ему ответит. Ну, или скажем для материалиста: ответит тебе не судьба, конечно, но твоё собственное Бессознательное. Если не забывать об этом, то становится понятно: нет ничего более естественного, чем беседовать со своей собственной судьбой. Ближе собеседника и не найти. И нет ничего удивительного в том, что все мы в особые моменты своей жизни сознательно или неосознанно, произвольно или даже непроизвольно, но делаем это. "В окопах атеистов не бывает"

А вот от беседы с судьбой перейти к квантовой физике уже совсем не трудно. Ведь именно этим самым и занимаются физики, когда ставят единичный квантовый эксперимент.

Главная особенность квантовой теории состоит в том, что (вообще говоря) невозможно, действительно невозможно предсказать заранее, каким именно будет исход такого эксперимента. Физика позволяет нам

  1. наметить спектр всех возможных результатов, а также

  2. рассчитать вероятность каждого из них.

Но и только. Какой именно результат даст эксперимент, предсказать невозможно, даже если он повторяется в абсолютно одних и тех же условиях много раз. Результат бывает то таким, то другим.
Повторяя один и тот же эксперимент при одних и тех же условиях снова и снова, мы будем получать каждый раз разные "ответы". В сущности, физики в полном смысле вступают в диалог с непредсказуемой Судьбой. Единичный квантовый эксперимент это вопрос к Судьбе, а результат это ответ Судьбы.
Один из способов общения с Судьбой состоит в том, чтобы слушаться жребия. Это интересная тема, которую мы когда-нибудь обсудим особо, потому что она имеет огромное значение для религии.

А пока важно понять, что нет особой разницы между бросанием жребия и квантовым экспериментом. Ведь квантовая теория относится не только к микромиру. Нет никакой грани между микро- и макромиром. Фундаментальная физика описывает не некий отдельно существующий "микромир", но основы материи как таковой, а значит, и нашего с Вами посведневного бытия. Искусственное и ни на чём не основанное деление материи на два мира -- микро и макро -- будто бы существующие отдельно, каждый по своим законам, серьёзно мешает людям сделать философские выводы, давно напрашивающиеся на основе этой давно открытой и железно подтвержденной экспериментами физической теории.

В макромире есть явление, которое служит естественным мостиком между микро и макро. Это так называемая неустойчивость. Термином "неустойчивость" обозначают причинно-следственную связь между микроскопическими изменениями условий эксперимента и макроскопическими изменениями результата. Классический пример неустойчивости: палка, стоящая в неустойчивом равновесии. Секунда -- и она упадёт. Куда именно -- зависит от микроскопических нюансов начального её положения.

Любой квантовый эксперимент это такая "палка", тщательно уравновешенная экспериментатором в неустойчивом положении и ждущая микроскопического воздействия со стороны микромира. Но за пределами лаборатории таких неустойчивых систем вокруг нас пруд пруди. Поэтому до сих пор не научились предсказывать погоду. Лишний взмах крыльев бабочки может привести спустя пару недель к урагану в другом полушарии. Но вот! -- по этой же причине осень действительно может ответить вопрошающему о своей любимой -- ответить проливным дождём или наоборот, солнечными деньками. Если, беседуя с осенью, мы беседуем с нашим собственным Бессознательным, то это не должно казаться удивительным, не так ли? Тем более это не кажется удивительным, если это пресловутое Бессознательное является не совсем нашим и уж конечно не собственным.

До сих пор, говоря на страницах моего ЖЖурнала о религии, я предпочитал ограничиваться рассуждениями на уровне психологии. И это было с моей стороны естественное благоразумие. (Псевдо)случайные помыслы, приходящие на ум, непроизвольная игра воображения, сновидения или даже видения наяву -- всё это феномены, с которыми волей-неволей приходится в жизни сталкиваться каждому человеку, будь он хоть трижды материалистом. Но если бы область действия религии ограничивалась только этим, едва ли лично я посвятил бы этой теме всю мою жизнь. Жизнь сложилась так, что мне посчастливилось и столкнуться с миром магов, и получить хорошее образование по фундаментальной физике. И потому мистический опыт очень рано связался в моём уме с  опытом чисто бытовым, материальным. А через него и с физикой.

И вот ключ.

Неустойчивость макросистем плюс квантовая непредсказуемость микросистем, заложенная в самом фундаменте материи -- вот материалистическое объяснение самого что ни на есть реального религиозного опыта, грубого и зримого.

Речь идёт не о какой-то экзотике. Неустойчивость встречается на каждом шагу. Квантовая неопределённость вообще неотделима от материи, так как она связана с каждой микрочастицей. Поэтому макромир, по большому счёту, так же непредсказуем, как и микромир. Что и неудивительно, ведь это один и тот же мир.

Физики прошлого пытались научиться предсказывать будущее. Но эта задача упиралась в недостаток информации. Для предсказания им надо было точно знать положение неустойчивой "палки". Постоянно повышая точность своих экспериментов, они углубились в микромир и... наконец упёрлись в планковский предел. Построили описывающую наблюдаемые явления теорию -- и поняли, что будущее действительно непредсказуемо. Нам не дано знать, что будет. Мы в принципе не можем это знать. Но зато мы может кое-что другое. Мы можем беседовать с судьбой: задавать ей вопросы -- и получать ответы.

Имея это объяснение, я и смог более-менее аккуратно выбраться из ловушки "объективной реальности". И в этом мне страшно повезло. Не всем так повезло.

Квантовая теория производит на человека, воспитанного в материалистическом дискурсе, настолько ошеломляющее впечатление, что Эйнштейн -- человек семи пядей во лбу! -- до самой смерти надеялся как-то "улучшить" эту теорию, сделать её более нормальной. И только уже в начале XXI века, когда было экспериментально и неопровержимо доказано нарушение "неравенств Белла", когда были поставлены успешные эксперименты по "квантовой телепортации" и проч. умерли последние сомнения в том, что эту теорию улучшить невозможно, ибо так устроен сам материальный мир. Видимо, Сам его Создатель таким образом поставил на нём Свою печать.

Мы же, молодые ребята, студенты-аспиранты, в полном объёме познакомились с этим материалом и перестали сомневаться в правильности этой теории давным-давно, ещё в 1980-е годы, на Физическом факультете МГУ. Кому-то покажется невероятным, но я действительно вышел на магию через квантовую механику, пытаясь осмыслить то, что слышал на лекциях и семинарах по этой теме. Идя по следам великих физиков, мы испытали шок, который когда-то испытали они.

Главный и самый поразительный факт, обнаруженный физикой XX века -- принципиальная непредсказуемость материи. Квантовая теория не позволяет точно предсказывать исход единичного эксперимента. Она позволяет лишь рассчитать вероятности возможных исходов. (И самое страшное: на сегодня строго доказано, что обойти это ограничение нельзя. Если бы было можно, выполнялись бы неравенства Белла.)

Понятно, что предсказать будущее трудно. Но атеист и детерминист Лаплас твёрдо верил, что если бы мы абсолютно точно знали положение и движение всех частиц Вселенной, то мы могли бы рассчитать и точно предсказать будущее. Эйнштейн был детерминистом и изо всех сил держался за это убеждение ("Бог не играет в кости"). Он до конца верил, что появится новая, более совершенная теория, которая таки позволить точно предсказывать результат квантового эксперимента. И Белл придумал свои неравенства для того, чтобы опровергнуть (или подтвердить) полноту квантовой теории. Но экспериментальное опровержение теоремы Белла в начале XXI века окончательно закрыло эту тему. Материя для нас действительно непредсказуема. И дело тут не в том, будто Бог играет в кости.

Просто Бог определяет будущее Сам. Будущее мира не вытекает из его прошлого. Философии материализма предшествовала другая философия "объективной реальности": деизм, согласно которому Бог, создав мир, далее уже не вмешивается в его судьбу. Ну так вот, квантовая механика опрокидывает и этот вариант "объективной реальности". Оказалось, что на самом деле всё наоборот: в Его руках судьба каждого кванта.

Можно ли сделать отсюда вывод, что всякий человек, который говорит со своей судьбой, на самом деле говорит с Богом? И что всякий брошенный нами жребий это голос Самого Бога? Этот вопрос заслуживает отдельной заметки. Пока же кратко скажу: нет, всё не так просто.

С кем же в таком случае "беседует" физик, когда ставит единичный квантовый эксперимент, или простой обыватель, когда бросает жребий? Материалист может считать, что ни с кем, кроме всё того же нашего собственного Бессознательного. И это совсем неплохое объяснение, до которого нам надо было ещё дорасти.

Но кто-то из нас был воспитан совсем уже упёртым материалистом, и искал объяснений, исключающих собеседника.

Тогда, в 80-е годы, неравенства Белла ещё не были на 100% опровергнуты экспериментально. Но мы-то уже тогда понимали, что они будут опровергнуты, никуда не денутся. Нам не нужно было ждать для этого два десятка лет, потому что мы были молодыми учёными, а не просто любителями популярных брошюр. И вот, пытаясь осмыслить этот факт (хотя на тот момент это ещё не было фактом), мы самостоятельно (независимо от Эверетта) пришли к ядовитой идее многомировой интерпретации.

Эта идея проста: допустим, что когда у нас есть какой-то набор возможностей, допускаемых квантовой теорией, реализуются ВСЕ эти возможности, каждая в своей Вселенной. То есть, наша Вселенная непрерывно ветвится, проигрывая все-все-все возможные сценарии:



Это было роковой ошибкой, но подобная ошибка естественна для людей, воспитанных в материалистическом дискурсе. Вот и сегодня её снова и снова повторяют, например:

Возникновение системы трансляции-репликации РНК пока (пока) не удается объяснить в рамках теории эволюции, и эта проблема принципиальна. Ведь эта система -- двигатель эволюции, но двигатель не может создать себя сам. Так почему бы не привлечь теорию мультиверса, для объяснения возникновения именно этого феномена (трансляции-репликации РНК), от которого потом стартовала биологическая эволюция.

Перевожу. Теория эволюции давно зашла в тупик, пытаясь объяснить факт возникновения жизни. Дело в том, что в основе эволюции лежит механизм наследования (=система трансляции-репликации РНК). Однако сам механизм наследования не может быть плодом эволюции! (Ведь пока его нет, нет и эволюции.) Значит, механизм наследования должен возникнуть сразу и целиком. При этом механизм наследования -- штука очень сложная, и вероятность случайного его возникновения ничтожно мала.
Но если Вселенная непрерывно ветвится, то в одном из 10101010 вариантов её истории должна была осуществиться и такая возможность. Именно этот-то вариант мы и наблюдаем. Почему именно это? Да потому, что все остальные наблюдать некому, во всех остальных вариантах Вселенная осталась без живых существ, и там нет наблюдателей. Остроумное объяснение, не так ли? Мы пришли к нему ещё в 1980-х.

И сразу сделали следующий шаг, который сделали сегодня уже очень многие. См. например статью Квантовое самоубийство и квантовое бессмертие . Идея проста. Если каждый вариант истории мира где-то осуществляется, то какой бы малой ни была вероятность, что ты останешься в живых, этот вариант где-то обязательно осуществится.

Продолжая двигаться в этом направлении, мы пришли к мысли, что таким методом можно увеличивать личную силу, ну или попросту веру в благосклонность судьбы. Всякий раз, чудом оставаясь в живых, мы бы укреплялись в верности этой (безумной) теории, а значит, и в собственной неуязвимости.

Эти рассуждения резонировали и с философией сознания. В самом деле, если рассуждать в дискурсе материализма, моя смерть не может быть фактом моей автобиографии. Из всех вариантов истории Вселенной я обязательно окажусь в том, где я жив.

И конечно же, будучи молодыми и горячими, мы немедленно начали проводить серию экспериментов -- каждый со своею собственной жизнью. Самое любопытное, что какое-то время нам действительно везло, и везло необыкновенно. Мы оба оставались живыми, хотя по логике нашей безумной теории каждый из нас мог погибнуть в глазах другого и остаться в живых лишь в другом варианте, в своей отдельной Вселенной. На основании этого (весьма дорогостоящего!) ряда маловероятных удач мы успели даже сделать вывод, что по-видимому наши судьбы как-то таинственно переплетены, мы являемся своего рода запутанными частицами. И это вдохновило нас двигаться дальше, невзирая на риск.

Страшно сказать, но это безумие продолжалось довольно долго, полгода.
(Параллельно в те же годы в аспирантуре я экспериментировал с измененными состояниями сознания, и во время одного из этих экспериментов даже сделал небольшое открытие по физике, по материалам которого и была написана очень неплохая статья в PhysRev. Так что когда вам скажут, будто я знаком с музой Уранией лично, это не преувеличение. Даже шуточная клятва музе -- штука серьёзная, и она имела в моей жизни свои последствия.)

Андрей погиб во время очередного безумного эксперимента. Я угодил в сумасшедший дом. Что-что, а теория квантовой спутанности наших судеб была таким образом опровергнута экспериментально. Но в каком-то человеческом смысле наши судьбы действительно спутаны. Мне хочется думать, что его смерть была не напрасной. Прошгло уже 28 лет, и все эти годы я носил её в себе. Из каждой ошибки можно сделать полезные выводы, и я постарался их сделать, а вот сегодня пересказываю наш страшный опыт моему дорогому читателю, надеясь на его благоразумие -- может быть, и он захочет сделать полезные выводы.

При этом я напоминаю:  Всякий человек, который начинает рассказывать Вам, как на самом деле устроена реальность, в действительности рассказывает Вам о том, как на самом деле устроена его психика. Потому я никому ничего не навязываю. Желающий верить в истинность многомировой интерпретации может продолжать верить, что где-то в другом варианте истории Вселенной мой друг жив-здоров и по сей день. Но лично я полагаю, что мы ошиблись в нашем изначальном предположении. Мы оба оставались в живых не потому, что судьбы наши спутаны, а просто по милости Божьей. А я остался в живых до сего дня, чтобы рассказать вам это.

Теория множественных вселенных имеет и другие серьёзные недостатки, которые изложены в этом том же, упоминавшемся в прошлой заметке курсе:



Задним числом я понимаю, что мы шли на этот безумный риск не потому, будто глубоко верили в её истинность, а всего лишь потому, что не видели более хорошего объяснения, а какое-то работающее объяснение нам иметь хотелось. И милость Бога, до поры хранившего нас обоих от смерти, мы истолковывали нагло, приписывая этот феномен своей мнимой неуязвимости.

Лично на меня особенно сильно действовала идея, будто своей смерти увидеть нельзя. И решающим фактором, заставившим меня признать, что мы зашли в тупик, было открытие, что свою смерть видеть можно.

Я бы советовал моему дорогому читателю серьёзно отнестись к свидетельству Икскуля (см.). Сам я (в отличие от моего друга) пока не умер, однако же бывал в мистических состояниях, очень близких к смерти, когда душа отделяется от тела и видит своё тело со стороны. И если бы я знал это тогда, я бы предупредил Андрея, что свою смерть видеть можно, и каждому из нас ещё предстоит её увидеть.

Зрелище смерти поучительно, даже когда наблюдаешь её извне. И уж тем более -- когда изнутри.

На моих руках умер старый пастух из нашей деревни. Он умирал от отёка легких, и я видел, что ему уже совсем недолго осталось. Но умер он, когда попросил меня помочь ему сесть. По-видимому, от изменения положения тела последние ещё работающие отделы легких наполнились жидкостью. Но сменить положение тела было необходимо по целому ряду причин. Например потому, что у него уже были пролежни.

Он не был верующим человеком. А я не люблю навязывать свою религию людям, которые её отталкивают. ("Не мечите бисера перед свиньями") Потому я ничего не говорил ему вплоть до последних минут. Просто оказывал нехитрую и необходимую материальную помощь. И молился за него мысленно.

Но когда смерть приблизилась, вот тут наступил момент такой... когда я почувствовал, что вот теперь моё вмешательство уже точно будет воспринято не как агрессия, но как помощь. Шли пасхальные дни, и я просто запел пасхальный тропарь: "Христос воскресе из мертвых / смертию смерть поправ / и сущим во гробех / живот даровав".
Я удерживал его в руках, чтобы он не упал, и пел. Он повернул ко мне голову и смотрел мне в глаза долгим последним взглядом. Он задохнулся, но совсем без конвульсий, потому что тело его было до конца измождено болезнью и бессильно сопротивляться пожирающей его смерти.
Я пел Пасху, а он молча смотрел мне в глаза, и я был последним, что его ещё связывало с материальным миром. И наступил момент, когда взгляд его стал пустым. В моих руках осталась одна лишь телесная оболочка. Потом я вырыл ему могилу (как рыл и другим, см. статью Умом понять Россию) и на этом всё. Его тоже звали Андрей.

А последние несколько дней я провожаю Андрея Чудинова (chudinovandrei), который вот сейчас умирает от рака, умирает он-лайн, оставляя в Твиттере свои последние записи. Он материалист, и мечется между естественным для материалиста желанием убить себя, чтобы спастись от боли, и интуитивным предчувствием бессмертной души, что смерть не избавит её от проблем.


  • Меня смешная мечта поспать 2 часа чтобы умереть на 2 часа позже, но она иллюзорна.

  • Был большим атеистом. Религию считал большим злом, но вот что касается умирания, то сейчас жалею что я неверующий. Вера в чудо помогает, хотя бы до конвульсий.

  • Извините что 100 раз прощаюсь, но всё равно это же не может быть бесконечным. собирался жить вечно, не получилось.

  • Как хорошо, что вы были со мной последние дни, какие вы хорошие как я хотел бы быть еще вашей компании, преклоняюсь перед вами.

  • Удивительно, что рак уже на финише, а голова примерно такая какая была 2 недели назад.

  • Страшно пропустить, когда начну впадать в кому и не смогу себя убить. Тогда страданий ещё больше будет. Даже поддержи все в убийстве, а всё равно тяжело.

  • Если ходить и думать могу Значит, до вечера доживу. Но это край, и буду весь день готовить себя к лучшему для меня исходу лезвием. Страшно идти в ночной лес.

  • Бывает и такое. Ем с аппетитом и при этом получаю удовольствие, но если Всё больше горит и не заснуть, конец близок, пойду куплю себе последний раз вкусняшку.

  • Может не со всеми попрощался и скажу что вы самые лучшие люди на Земле которые только могут быть если слушали бред умирающего низкий вам поклон и спасибо.

  • Какая глупость когда людям и так придется умирать но они еще воюют и убивают друг друга до естественной смерти.

  • Дней 5 пишу что умираю и всё не умираю, затянул. Сам себе противен, но потерпите, пожалуйста, ещё маленько. И такое ощущение, что мне сочувствуют десятки человек.

  • Хоть бы кто-то написал "покойся с миром", или должен быть какой-то ритуал провода.

  • Какая-то фигня: уже пятна по лицу пошли от застоя крови, а мозг более-менее соображает. Но уже вчера было понимание, что в 10:00 надо резаться, чтобы не ждать худшего. Голосовой набор спасает, а то бы уже не написал.

  • Перед смертью вспоминаю как мама несет меня на руках над морем и мне кажется что до него примерно 5 м и мне очень страшно что она меня в него уронит.

  • Тяжело решиться самому уйти. Ум заставляет, а душа сопротивляется.

  • Фотоны не имеют массы, значит душа тоже может не иметь массы. Перед смертью хочется обосновать Бессмертие души.

  • Тянуть до утра, и может быть, умру без убийства.

  • Вчера просил, получил два часа сна. А сегодня прошу смерти и желательно чтобы не больно.

  • Я тут яростно жил и яростно умираю. Уже не хочу воды, значит смерть близка.

И я думаю, как раз вот из-за этого странного совпадения имён (три разных Андрея, смерть каждого из которых оказалась таинственно связана со мною) передо мной встали воспоминания, в том числе и воспоминания о квантовой теории, благодаря которой я смог выбраться сначала из ловушки материализма, а затем и вовсе из ловушки какой бы то ни было "объективной реальности".

Если бы Андрей был верующим, я мог бы с ним поговорить -- но между нами непроходимая философская пропасть, и диалог невозможен. Я и не пытаюсь говорить. Я просто молюсь за него, чтобы Господь мой Сам сказал ему всё, что можно и нужно тут сказать. И я вижу действие молитвы: всякий раз после того, как я уделю ему некоторое время, Андрей на какое-то время смягчается и мысли о самоубийстве оставляют его.

Но я не могу всё время за него молиться. В конце концов, у меня есть другие заботы. Я прошу тех из моих дорогих читателей, кто практикует молитву, помолиться за Андрея. Хотя бы один раз. Это совсем не мелочь. Любая молитва имеет силу и оставляет следы.

Многих православных смущает мысль: если я замечу, что молитва моя действует, то как избежать гордости? Ответ на этот вопрос прост: действие молитвы не зависит от достоинства или недостоинства молящегося. Бог отвечает на нашу молитву не ради добродетелей молящегося, но ради славы Своего имени. И действие молитвы непредсказуемо. Наша молитва лишь ставит перед Богом вопрос, и Бог даёт на него ответ, какой хочет. Но каждый Его ответ это "коллапс" волновой функции, принципиально меняющий весь расклад, весь набор возможностей.

Сила молитвы зависит не от наших грехов или добродетелей, а лишь от качества и количества самой этой молитвы. Молитва святых отличаются от нашей прежде всего тем, что они много (непрестанно) молятся, а мы молимся мало. Также тем, что они молятся внимательно, а мы на молитве как правило рассеиваемся посторонними мыслями. А ещё тем, что даже молясь внимательно, мы как правило молимся лишь умом, а они искренне, из глубины души. Но у каждого человека бывают моменты и внимательной молитвы, и даже молитвы сердечной, и в эти мгновения его молитва так же сильна, как молитва святых. Потому в конечном итоге различие тут лишь количественное. Проблема с нашей молитвой не в том, что мы не святы, а в том, что мы мало молимся, и совсем мало молимся так, как подобает молиться.

Потому нет ничего удивительного, если твоя молитва действует. Удивительно другое: что мы мало молимся, даже зная, что она действует. Как это получается? Ответом на этот вопрос является тайна беззакония, живущая в глубине сердца каждого грешного человека. Что-то в нас мешает нашей молитве, даже если мы прекрасно понимаем, что молиться полезно, что это угодное Богу дело. И это же что-то мешает мне говорить о молитве.

Продолжение следует

Ирина Славина: самосожжение

Смоленск, Волгоград, Нарьян Мар, Тамбов..
Я везде нахожу одно и то же.
Здание администрации, триколор, хрущевки,
Провода, подстанции, бомжи и пробки..
Деревья без веток, небо без солнца -
Мне так нравится очередная шестая осень,
Что я все равно улыбаюсь.

Сжигайте на площадях свое тело,
Проклинайте власть, боритесь за идею.
Я, хоть и очень стесняюсь,
Но выбираю макияж, платья и каблуки.
Да, а вы что хотели? Это Россия.
А я - свой единственный антидот от тоски.

Ночь, фонари, но не видно ни зги
В Мурманске, за полярным кругом.
Я поеду туда, чтобы лучше видеть
Пустые дома, мир без людей.
Без равноправия, самодержавия и прочих бредовых идей.
Поверьте, так будет лучше.
Не хочу никого обидеть..

***

Просто хочу попрощаться,
И остаться самой собой.
Я Ирина Славина, я веду свой последний бой.
Смерть и жизнь сражаются в этой стране.
Я все таки проиграла.
Боже, боже, я так мечтала, что смогу этот мир изменить.
Оставайтесь гулять, думать и пить.
Я ухожу.
Хватит уныния, борьбы и стагнации.
В моей смерти я прошу винить
Российскую Федерацию.

(Нелли Микко)

Ирина Славина сожгла себя возле здания МВД в Нижнем Новгороде

Самосожжение -- редкое в России событие.
Но я не стал бы писать о нём, если бы не странное стечение обстоятельств. Во-первых, так получилось, что я связан с Ириной Славиной через три рукопожатия, причём очень тесных рукопожатия -- речь идёт о связи через Церковь и о кровном родстве.

Во-вторых,стихотворение,с которого я начал эту краткую заметку, написал очень близкий мне человек. Независимо от меня.

В-третьих... есть ещё кое-что, заставившее меня обратить внимание на это странное и трагическое событие. Я рассматриваю его как очередное знамение того ряда, начало которого я зафиксировал в заметке Черногория: первые искры Третьей мировой и продолжаю рядом заметок, объединённых тегом "Звезда Полынь" и эпиграфом

Она взойдёт, товарищ, верь,
Звезда Полынь на небе алом.
Промчатся четверо коней,
И из волны морской кровавой
Родится семиглавый зверь.



Всё это вместе заставляет меня сделать в жжурнале эту запись, хотя поступок Ирины Славиной лично мне кажется совершенно неправильным, неразумным и необоснованным.
Лучше бы я о нём умолчал как -- как о дурном примере. Ещё не хватало нам сжигать себя из-за такой ерунды как новиопское государство.

Люди! Живите! Молитесь Богу! Он всё наладит и исправит, и ни одна жертва не будет напрасной.

> Мне кажется, самое время проповедовать на площадях. Только мне не хватает ума и смелости

Думаю, нет. Не время.
Время молиться.
Воля Бога пока не открылась.
Значит, Ему угодно, чтобы мы просто молились.

> Звучит страшно. Я пока явно не готов


Когда Ему будет угодно действие, то Он Сам даст всё. И ум, и знание, что делать, и смелость, и уверенность. И Сам будет рядом до конца.

А пока -- время молитвы.

Не надо в этом участвовать!

Важное практическое дополнение к теоретической заметке

Зачем нас провоцируют на бунт?


Молодые люди, соблюдайте осторожность!
имейте голову на плечах.


Вот несколько дней назад появился на youtube ролик:


Сразу видно, что люди довольно большое расстояние прошли, пока их наконец не замели.
Могла ли полиция отреагировать быстрее?
В конце ролика хорошо видно, что всё было заранее подготовлено к упаковке.
Менты, место. Так подготовиться за 5 минут невозможно.
Значит, готовы были заранее. Но арестовывать не спешили.

Вся акция была проведена культурно, аккуратно, вежливо.

НО МАЛО ТОГО!!

На самом деле всё ещё интереснее!
Оказывается, это ВООБЩЕ ФЕЙК!!

См. ролик 2013 года



Это было 7 лет назад! До того, как закрутили гайки.
А ролик выставили сейчас. Понимаете?
Нам ПРЕДЛАГАЮТ.
Сняли тогда — а опубликовали сейчас.

СООБРАЖАЙТЕ ГОЛОВОЙ.
Не бросайтесь сдуру на амбразуру.

Как написал семь лет назад Щеглов,

"Ужас не в том, что выходя на площадь, ты отправляешься в тюрьму. Ужас в том, что этот твой выход на площадь был заранее запланирован политической полицией, и ордена за этот выход и твою посадку - тоже заранее расписаны."

Икскуль

Помню, часов около четырех я почувствовал как бы легкий озноб и, желая согреться, плотно увернулся в одеяло и лег было в постель, но мне вдруг сделалось очень дурно.

Я позвал фельдшера; он подошел, поднял меня с подушки и подал мешок с кислородом. Где-то прозвенел звонок, и через несколько минут в мою палату торопливо вошел старший фельдшер, а затем, один за другим, и оба наши врача.

В другое время такое необычайное сборище всего медицинского персонала и быстрота, с какой собрался он, несомненно, удивили и смутили бы меня, но теперь я отнесся к этому совершенно равнодушно, словно оно и не касалось меня.

Странная перемена произошла вдруг в моем настроении! За минуту перед тем жизнерадостный, я теперь, хотя и видел, и отлично понимал все, что происходило вокруг меня, но ко всему этому у меня вдруг явилась такая непостижимая безучастность, такая отчужденность, какая, думается, совсем даже и не свойственна живому существу.

Все мое внимание сосредоточилось на мне же самом, но и здесь была удивительно своеобразная особенность, какая-то раздвоенность: я вполне ясно и определенно чувствовал и осознавал себя, и в то же время относился к себе настолько безучастно, что, казалось, будто утерял способность физических ощущений.

Я видел, например, как доктор протягивал руку и брал меня за пульс , и понимал, что он делал, но прикосновения его не чувствовал. Я видел и понимал, что доктора, приподняв меня, все что-то делали и хлопотали над моей спиной, с которой, вероятно, начался у меня отек, но что делали они — я не чувствовал, и не потому, чтобы в самом деле лишился способности ощущать, но потому, что меня нисколько не интересовало это, потому что, уйдя куда-то далеко вглубь себя, я не прислушивался и не следил за тем, что делали они со мной.

Во мне как бы вдруг обнаружились два существа: одно — крывшееся где-то глубоко и главнейшее; другое — внешнее и, очевидно, менее значительное; и вот теперь словно связывавший их состав выгорел или расплавился, и они распались, и сильнейшее чувствовалось мною ярко, определенно, а слабейшее стало безразличным. Это слабейшее было мое тело.

Могу представить себе, как, быть может, всего несколько дней тому назад, был бы поражен я откровением в себе этого неведомого мною дотоле, внутреннего моего существа и сознанием его превосходства над той, другой моей половиной, которая, по моим понятиям, и составляла всего человека, но которой теперь я почти и не замечал.

Удивительно было это состояние: жить, видеть, слышать, понимать все, и, в то же время, как бы и не видеть, и не понимать ничего, такую чувствовать ко всему отчужденность.

Вот доктор задал мне вопрос; я слышу и понимаю, что он спрашивает, но ответа не даю, не даю потому, что мне незачем говорить с ним. А ведь он хлопочет и беспокоится обо мне же, но о той половине моего я, которая утратила теперь всякое значение для меня, до которой мне нет никакого дела.

Но вдруг она заявила о себе, и как резко и необычайно заявила!

Я вдруг почувствовал, что меня с неудержимой силой потянуло куда-то вниз. В первые минуты это ощущение было похоже на то, будто ко всем членам моим подвесили тяжелые многопудовые гири, но вскоре такое сравнение не могло уже выразить моего ощущения: представление такой тяги оказывалось уже ничтожным.

Нет, тут действовал какой-то ужасающей силы закон притяжения.

Мне казалось, что не только всего меня, но каждый мой член, каждый волосок, тончайшую жилку, каждую клеточку моего тела в отдельности тянет куда-то с такой-же неотразимостью, как сильнодействующий магнит притягивает к себе куски металла.

И, однако, как не сильно было это ощущение, оно не препятствовало мне думать и сознавать действительность, то есть, что я лежу на койке, что палата моя во втором этаже, что подо мной такая же комната, но, в то же время, по силе ощущения я был уверен, что, будь подо мною не одна, а десять нагроможденных одна на другую комнат, все это мгновенно расступится предо мною, чтобы пропустить меня… куда?

Куда-то дальше, глубже, в землю.

Да, именно в землю, и мне захотелось лечь на пол; я сделал усилие и заметался.

— Агония, — услышал я произнесенное надо мною доктором слово.

Так как я не говорил, и взгляд мой, как сосредоточенного в самом себе человека, должно быть, выражал полную к окружающему безучастность, то доктора, вероятно порешили, что я нахожусь в бессознательном состоянии и говорили обо мне надо мною, уже не стесняясь. А между тем, я не только отлично понимал все, но не мог не мыслить и в известной сфере не наблюдать.

“Агония! смерть!” — подумал я, услыхав слова доктора. “ Да неужели же я умираю?” — обращаясь к самому себе, громко проговорил я; но как? почему? объяснить этого не могу.

Мне вдруг вспомнилось когда-то давно прочитанное мной рассуждение ученых о том, болезненна ли смерть, и, закрыв глаза, я прислушался к себе, к тому, что происходило во мне.

Нет, физических болей я не чувствовал никаких, но я, несомненно, страдал, мне было тяжко, томно. Отчего же это? Я знал, от какой болезни я умираю; что же, душил ли меня отек, или он стеснил деятельность сердца, и оно томило меня? Не знаю, быть может, таково было определение наступавшей смерти по понятиям тех людей, того мира, который был теперь так чужд и далек для меня; я же чувствовал только непреодолимое стремление куда-то, тяготение к чему-то, о котором говорил выше.

И я чувствовал, что тяготение это с каждым мгновением усиливается, что я уже вот-вот совсем близко подхожу, почти касаюсь того влекущего меня магнита, прикоснувшись к которому я всем моим естеством припаяюсь, срастусь с ним так, что уж никакая сила не в состоянии будет отделить меня от него. И чем сильнее чувствовал я близость этого момента, тем страшнее и тяжелее становилось мне, потому что вместе с этим ярче обнаруживался во мне протест, яснее чувствовал, что весь я не могу слиться, что что-то должно отделиться во мне, и это что-то рвалось от неведомого предмета притяжения с такою же силой, с какой что-то другое во мне стремилось к нему. Эта борьба и причиняла мне истому, страдания.

Значение услышанного мною слова “агония” было вполне понятно для меня, но все во мне как-то перевернулось теперь от моих отношений, чувств и до понятий включительно.

Несомненно, если бы я услышал это слово хотя тогда, когда трое докторов выслушивали меня, я был бы невыразимо испуган им. Несомненно также, что, не случись со мною такого странного переворота, оставайся я в обычном состоянии больного человека, я и в данную минуту, зная, что наступает смерть, понимал бы и объяснял все происходящее со мной иначе; но теперь слова доктора удивили меня, не вызывая того страха, какой вообще присущ людям при мысли о смерти, и дали совсем неожиданное в сопоставлении с моими прежними понятиями толкование тому состоянию, какое испытывал я.

“Так вот оно что! Это она, земля, так тянет меня”, — вдруг ясно выплыло в моей голове. “То есть не меня, а то свое, что на время дала мне. И она ли тянет или оно стремится к ней?”

И то, что прежде казалось мне столь естественным и достоверным, то есть, что весь я по смерти рассыплюсь в прах, теперь явилось для меня противоестественным и невозможным.

[Нажмите, чтобы прочитать до конца -- впрочем, у этой истории нет конца.]“Нет, весь я не уйду, не могу”, — чуть ли не громко вскрикнул я, и, сделав усилие освободиться, вырваться от той силы, что влекла меня, вдруг почувствовал, что мне стало легко.

Я открыл глаза, и в моей памяти с совершенной ясностью, до малейших подробностей, запечатлелось все, что увидел я в ту минуту.

Я увидел, что стою один посреди комнаты; вправо от меня, обступив что-то полукругом, столпился весь медицинский персонал; заложив руки за спину и пристально глядя на что-то, чего мне за их фигурами не было видно, стоял старший врач; подле него, слегка наклонившись вперед — младший; старик-фельдшер, держа в руках мешок с кислородом, нерешительно переминался с ноги на ногу, по-видимому, не зная, что делать ему теперь со своей ношей, отнести ли ее, или она может еще понадобиться; а молодой, нагнувшись, поддерживал что-то, мне из-за его плеча виден был только угол подушки.

Меня удивила эта группа; на том месте, где стояла она, была койка. Что же теперь привлекало внимание этих людей, на что смотрели они, когда меня уж там не было, когда я стоял посреди комнаты?

Я подвинулся и глянул туда, куда глядели все они…

Там на койке лежал я.

Не помню, чтобы я испытал что-нибудь похожее на страх при виде своего двойника; меня охватило только недоумение: “Как же это? Я чувствую себя здесь, между тем и там тоже я?”

Я оглянулся на себя, стоящего посреди комнаты. Да, это, несомненно, был я, точно такой же, каким я знал себя.

Я захотел осязать себя, взять правою рукой за левую: моя рука прошла насквозь; попробовал охватить себя за талию — рука снова прошла через мой корпус, как по пустому пространству.

Пораженный таким странным явлением, я хотел, чтобы мне со стороны помогли разобраться в нем, и, сделав несколько шагов, протянул руку, желая дотронуться до плеча доктора, но почувствовал: иду я как-то странно, не ощущая прикосновения к полу, рука моя, как ни стараюсь я, все никак не может достигнуть фигуры доктора, всего, может быть, какой-нибудь вершок-два остается пространства, а дотронуться до него не могу.

Я сделал усилие твердо встать на пол, но, хотя корпус мой повиновался моим усилиям и опускался вниз, а, достигнув пола, так же, как фигуры доктора, мне оказалось невозможным, Тут тоже оставалось ничтожное пространство, но преодолеть его я никак не мог.

И мне живо вспомнилось, как несколько дней тому назад сиделка нашей палаты, желая предохранить мою микстуру от порчи, опустила пузырь с нею в кувшин с холодной водой, но воды в кувшине было много, и она сейчас же вынесла легкий пузырь наверх, а старушка, не понимая в чем дело, настойчиво и раз, и другой, и третий опускала его на дно и даже придерживала его пальцем, в надежде, что он устоится, но едва поднимала палец, как пузырь снова выворачивался на поверхность.

Так, очевидно, и для меня, теперешнего меня, окружавший воздух был уже слишком плотен.

Что же сделалось со мной?

Я позвал доктора, но атмосфера, в которой я находился, оказывалась совсем непригодной для меня; она не воспринимала и не передавала звуков моего голоса, и я понял свою полную разобщенность со всем окружающим, свое странное одиночество, и панический страх охватил меня. Было действительно что-то невыразимо ужасное в этом необычайном одиночестве. Заблудился ли человек в лесу, тонет ли он в пучине морской, горит ли в огне, сидит ли в одиночном заключении, — он никогда не теряет надежды, что его поймут, лишь бы донесся куда-нибудь его зов, его крик о помощи; он понимает, что его одиночество продолжится только до той минуты, пока он не увидит живое существо, что войдет сторож в его каземат, и он может сейчас же заговорить с ним, высказать ему, что желает, и тот поймет его.

Но видеть вокруг себя людей, слышать и понимать их речь, и в то же время знать, что ты, что бы ни случилось с тобой, не имеешь никакой возможности заявить им о себе, ждать от них, в случае нужды, помощи, — от такого одиночества волосы на голове становились дыбом, ум цепенел. Оно было хуже пребывания на необитаемом острове, потому что там хоть природа воспринимала бы проявление нашей личности, а здесь, в одном этом лишении возможности сообщаться с окружающим миром, как явлении неестественном для человека, было столько мертвящего страха, такое страшное сознание беспомощности, какого нельзя испытать ни в каком другом положении и передать словами.

Я, конечно, сдался не сразу; я всячески пробовал и старался заявить о себе, но попытки эти приводили меня лишь в полное отчаяние. “Неужели же они не видят меня?” — с отчаянием думал я и, снова и снова, приближался к стоящей над моей койкой группе лиц, но никто из них не оглядывался, не обращал на меня внимания, и я с недоумением осматривал себя, не понимая, как могут они не видеть меня, когда я такой же , как был. Но делал попытку осязать себя, и рука моя снова рассекала лишь воздух.

“Но ведь я же не призрак, я чувствую и сознаю себя, и тело мое есть действительное тело, а не какой-нибудь обманчивый мираж”, — думал я и снова пристально осматривал себя и убеждался, что тело мое, несомненно, было тело, ибо я мог всячески рассматривать его и совершенно ясно видеть малейшую черточку, точку на нем. Внешний вид его оставался таким же, как был и прежде, но изменилось, очевидно, свойство его: оно стало недоступно для осязания, и окружающий воздух стал настолько плотен для него, что не допускал его полного соприкосновения с предметами.

“Астральное тело. Кажется, это так называется?” — мелькнуло в моей голове. “Но почему же, что сталось со мной?” — задавал я себе вопрос, стараясь припомнить, не слышал ли я когда-нибудь рассказов о таких состояниях, странных трансфигурациях в болезнях.

Нет, ничего тут не поделаешь! Все кончено, — безнадежно махнув рукой, проговорил в это время младший доктор и отошел от койки, на которой лежал я.

Мне стало невыразимо досадно, что они все толкуют и хлопочут над тем моим “я”, которого я совершенно не чувствовал, которое совсем не существовало для меня и оставляют без внимания другого, настоящего меня, который все сознает и, мучаясь страхом неизвестности, ищет, требует их помощи.

“Неужели они не спохватятся меня, неужели не понимают, что там меня нет”, — с досадой думал я и, подойдя к койке, глянул на того себя, который в ущерб моему настоящему “я” привлекал внимание находившихся в палате людей.

Я глянул, и тут только впервые у меня явилась мысль: “Да не случилось ли со мною того, что на нашем языке, на языке живых людей, определяется словом “смерть”?”

Это пришло мне в голову потому, что мое лежавшее на койке тело имело совершенно вид мертвеца: без движения, бездыханное, с покрытым какой-то особенной бледностью лицом, с плотно сжатыми, слегка посинелыми губами, оно живо напомнило мне всех виденных мною покойников. Сразу может показаться странным, что только при виде моего бездыханного тела я сообразил, что именно случилось со мною, но, вникнув и проследив, что чувствовал и испытывал я, такое странное по первому взгляду недоумение станет понятным.

В наших понятиях со словом “смерть” неразлучно связано представление о каком-то уничтожении, прекращении жизни, как же мог я думать, что умер, когда я ни на одну минуту не терял самосознания, когда я чувствовал себя таким же живым, все слышащим, видящим, сознающим, способным двигаться, думать, говорить? Даже слова доктора о том, что “все кончено”, не остановили на себе моего внимания и не вызвали догадки о случившемся — настолько разнствовало то, что произошло со мною, с нашими представлениями о смерти!

Разобщение со всем окружающим, раздвоение моей личности скорее всего могло бы дать мне понять случившееся, если бы я верил в существование души, был человеком религиозным; но этого не было, и я водился лишь тем, что чувствовал, а ощущение жизни было настолько ясно, что я только недоумевал над странными явлениями, будучи совершенно не в состоянии связывать моих ощущений с традиционными понятиями о смерти, то есть, чувствуя и сознавая себя, думать, что я не существую.

Впоследствии мне неоднократно приходилось слышать от людей религиозных, то есть не отрицавших существования души и загробной жизни, такое мнение или предположение, что душа человека, едва только сбросит он с себя бренную плоть, сейчас же становится каким-то всеведущим существом, что для нее ничего нет непонятного и удивительного в новых сферах, в новой форме ее бытия, что она не только мгновенно входит в новые законы открывшегося ей нового мира и своего измененного существования, но что все это так сродни ей, что тот переход есть для нее как бы возвращение в настоящее отечество, возвращение к естественному ее состоянию. Такое предположение основывалось главным образом на том, что душа есть дух, а для духа не может существовать тех ограничений, какие существуют для плотского человека.

Предположение такое, конечно, совершенно неверно.

Из вышеописанного читатель видит, что я явился в этот новый мир совершенно таким же, каким ушел из старого, то есть почти с теми же способностями, понятиями и познаниями, какие имел, живя на земле.

Так, желая как-нибудь заявить о себе, я прибегал к таким же приемам, какие обыкновенно употребляются для этого всеми живыми людьми, то есть я, старался дотронуться, толкнуть кого-нибудь; заметив новое свойство своего тела, я находил это странным; следовательно, понятия у меня оставались прежние; иначе это не было бы для меня странным, и, желая убедиться в существовании моего тела, я опять- таки прибегал к обычному мне, как человеку, для этого способу.

Даже поняв, что я умер, я не постиг какими-нибудь новыми способами происшедшей во мне перемены, и, недоумевая, то называл мое тело “астральным”, то у меня проносилась мысль, что не с таким ли телом был создан первый человек, и что полученные им после падения кожаные ризы, о которых упоминается в Библии, не есть ли то бренное тело, которое лежит на койке и через несколько времени превратиться в прах; одним словом, желая понять случившееся, я подводил такие ему объяснения, какие ведомы и доступны были мне по моим земным познаниям.

И это естественно. Душа, понятно, есть дух, но дух, созданный для жизни с телом; поэтому, каким же образом тело может явиться для нее чем-то вроде тюрьмы, какими-то узами, приковывающими ее к несродному будто бы ей существованию?

Нет, тело есть законное, предоставленное ей жилище и поэтому явится в новый мир в той степени своего развития и зрелости, каких достигла в совместной жизни с телом, в положенной ей нормальной форме бытия. Конечно, если человек был при жизни духовно развит, настроен, его душе много будет более сродно и оттого понятнее в этом новом мире, чем душе того, кто жил, никогда не думая о нем, и, тогда как первая в состоянии будет, так сказать, сразу читать там, хотя и не бегло, а с запинками, второй, подобно моей, нужно начинать с азбуки, нужно время, чтобы уразуметь и тот факт, о котором она никогда не помышляла, и ту страну, в какую она попала, в которой никогда и мысленно не бывала.

Вспоминая и продумывая впоследствии свое тогдашнее состояние, я заметил только, что мои умственные способности действовали и тогда с такой удивительной энергией и быстротой, что, казалось, не оставалось ни малейшей черты времени для того, чтобы с моей стороны сделать усилие сообразить, сопоставить, вспомнить что-нибудь; едва что-либо вставало предо мною, как память моя, мгновенно пронизывая прошлое, выкапывала все завалявшиеся там и заглохшие крохи знания по данному предмету, и то, что в другое время, несомненно, вызывало бы мое недоумение, теперь представлялось мне как бы известным. Иногда я даже каким-то наитием предугадывал и неведомое мне, но все-таки не раньше, чем оно представлялось моим глазам. В этом только и заключалась особенность моих способностей, кроме тех, которые являлись следствием моего измененного естества.

Перехожу к повествованию о дальнейших обстоятельствах моего невероятного происшествия.

Невероятно! Но если оно до сих пор казалось невероятным, то эти дальнейшие обстоятельства явятся в глазах моих образованных читателей такими “наивными” небылицами, что о них и повествовать бы не стоило; но, может быть, для тех, кто пожелает взглянуть на мой рассказ иначе, самая наивность и скудость послужат удостоверением его истинности, ибо если бы я сочинял, выдумывал, то здесь для фантазии открывается широкое поле и, конечно, я бы выдумал что-нибудь помудренее, поэффектнее.

Итак, что же дальше было со мною? Доктора вышли из палаты, оба фельдшера стояли и толковали о перипетиях моей болезни и смерти, а старушка няня (сиделка), повернувшись к иконе, перекрестилась и громко высказала обычное в таких случаях пожелание мне:

— Ну, царство ему небесное, вечный покой…

И едва она произнесла эти слова, как подле меня явились два Ангела; в одном из них я почему-то узнал моего Ангела-Хранителя, а другой был мне неизвестен.

Взяв меня под руки, Ангелы вынесли меня прямо через стену из палаты на улицу.

Смерклось уже, шел большой, тихий снежок. Я видел это, но холода и вообще перемены между комнатною температурой и надворною не ощутил. Очевидно, подобные вещи утратили для моего измененного тела свое значение. Мы стали быстро подыматься вверх. И по мере того, как подымались мы, взору моему открывалось все большее и большее пространство, и, наконец, оно приняло такие ужасающие размеры, что меня охватил страх от сознания моего ничтожества перед этой бесконечной пустыней. В этом, конечно, сказывались некоторые особенности моего зрения. Во-первых, было темно, а я видел все ясно; следовательно, зрение мое получило способность видеть в темноте; во-вторых, я охватывал взором такое пространство, какого, несомненно, не мог охватить моим обыкновенным зрением. Но этих особенностей я, кажется, не сознавал тогда, а что я вижу не все, что для моего зрения, как ни широк его кругозор, все-таки существует предел, — это я отлично понимал и ужасался. Да, насколько, стало быть, свойственно человеку ценить во что-то свою личность: я сознавал себя таким ничтожным, ничего не значащим атомом, появление или исчезновение которого, понятно, должно было оставаться совсем незамеченным в этом беспредельном пространстве, но вместо того, чтобы находить для себя в этом некоторое успокоение, своего рода безопасность, я страшился… что затеряюсь, что эта необъятность поглотит меня, как жалкую пылинку. Удивительный отпор ничтожной точки всеобщему (как мнят некоторые) закону разрушения, и знаменательное проявление сознания человеком его бессмертия, его вечного личного бытия!

Идея времени погасла в моем уме, и я не знаю, сколько мы еще подымались вверх, как вдруг послышался сначала какой-то неясный шум, а затем, выплыв откуда-то, к нам с криком и гоготом стала быстро приближаться толпа каких-то безобразных существ.

“Бесы!” — с необычайной быстротой сообразил я и оцепенел от какого-то особенного, неведомого мне дотоле ужаса. Бесы! О, сколько иронии, сколько самого искреннего смеха вызвало бы во мне всего несколько дней, даже часов тому назад чье-нибудь сообщение, не только о том, что он видел своими глазами бесов, но что он допускает существование их, как тварей известного рода! Как и подобало “образованному” человеку конца девятнадцатого века, я под этим названием разумел дурные склонности, страсти в человеке, почему и самое слово это имело у меня значение не имени, а термина, определявшего известное понятие. И вдруг это “известное отвлеченное понятие” предстало мне живым олицетворением! Не могу и до сих пор сказать, как и почему я тогда без малейшего недоумения признал в этом безобразном видении бесов. Несомненно лишь, что такое определение совсем выходило из порядка вещей и логики, ибо, предстань мне подобное зрелище в другое время, сказал бы, что это какая-то небылица в лицах, уродливый каприз фантазии, — одним словом, все что угодно, но уж, конечно, никак не назвал бы его тем именем, под которым понимал нечто такое, чего и видеть нельзя. Но тогда это определение вылилось с такой быстротой, как-будто тут и думать было незачем, как-будто я увидел что-то давно и хорошо мне известное, и так как мои умственные способности работали в то время, как говорил я, с какой-то непостижимой энергией, то я почти так же быстро сообразил, что безобразный вид этих тварей не был их настоящей внешностью, что это был какой-то мерзкий маскарад, придуманный, вероятно, с целью больше устрашить меня, и на мгновение что-то похожее на гордость шевельнулось во мне. Мне стало стыдно за себя, за человека вообще, что для того, чтобы испугать его, столь много мнящего о себе, другие твари прибегают к таким приемам, какие нами практикуются по отношению к малым детям.

Окружив нас со всех сторон, бесы с криком и гамом требовали, чтобы меня отдали им, они старались как-нибудь схватить меня и вырвать из рук Ангелов, но, очевидно, не смели этого сделать. Среди их невообразимого и столь же отвратительного для слуха, как сами они были для зрения, воя и гама я улавливал иногда слова и целые фразы.

— Он наш: он от Бога отрекся, — вдруг чуть не в один голос завопили они, и при этом уж с такой наглостью кинулись на нас, что от страха у меня на мгновение застыла всякая мысль.

“Это ложь! Это неправда!” — опомнившись, хотел крикнуть я, но услужливая память связала мне язык. Каким-то непонятным образом мне вдруг вспомнилось такое маленькое, ничтожное событие, к тому же и относившееся еще к давно минувшей эпохе моей юности, о котором, кажется, я и вспомнить никак не мог.

Мне вспомнилось, как еще во времена моего учения, собравшись однажды у товарища, мы, потолковав о своих школьных делах, перешли затем на разговор о разных отвлеченных и высоких предметах, — разговоры, какие велись нами зачастую.

— Я вообще не люблю отвлеченностей, — говорил один из моих товарищей, — а здесь уж совершенная невозможность. Я могу верить в какую-нибудь, пусть и не исследованную наукой, силу природы, то есть я могу допустить ее существование, и не видя ее явных, определенных проявлений, потому что она может быть ничтожной или сливающейся в своих действиях с другими силами, и оттого ее трудно и уловить; но веровать в Бога, как в Существо личное и всемогущее, верить — когда я не вижу нигде ясных проявлений этой Личности — это уже абсурд. Мне говорят: веруй. Но почему должен я веровать, когда я одинаково могу верить и тому, что Бога нет. Ведь правда же? И может быть, Его и нет? — уже в упор ко мне отнесся товарищ.

— Может быть и нет, — проговорил я.

Фраза эта была в полном смысле “праздным глаголом”: во мне не могла вызвать сомнений в бытии Бога бестолковая речь приятеля, я даже не особенно следил за разговором, — и вот теперь оказалось, что этот праздный глагол не пропал бесследно в воздухе, мне надлежало оправдываться, защищаться от возводимого на меня обвинения, и таким образом удостоверялось евангельское сказание, что, если и не по воле ведующего тайная сердца человеческого Бога, то по злобе врага нашего спасения, нам действительно предстоит дать ответ и во всяком праздном слове.

Обвинение это, по-видимому, являлось самым сильным аргументом моей погибели для бесов, они как бы почерпнули новую силу для смелости своих нападений на меня и уж с неистовым ревом завертелись вокруг нас, преграждая нам дальнейший путь.

Я вспомнил о молитве и стал молиться, призывая на помощь тех Святых, которых знал и чьи имена пришли мне на ум. Но это не устрашало моих врагов. Жалкий невежда, христианин лишь по имени, я чуть ли не впервые вспомнил о Той, Которая именуется Заступницей рода христианского.

Но, вероятно, горяч был мой порыв к Ней, вероятно, так была преисполнена ужаса душа моя, что едва я, вспомнив, произнес Ее имя, как вокруг нас вдруг появился какой-то белый туман, который и стал быстро заволакивать безобразное сонмище бесов. Он скрыл его от моих глаз, прежде чем оно успело отделиться от нас. Рев и гогот их слышался еще долго, но по тому, как он постепенно ослабевал и становился глуше, я мог понять, что страшная погоня отставала от нас.

Испытанное мной чувство страха так захватило меня всего, что я не сознавал даже, продолжали ли мы во время этой ужасной встречи наш полет, или она остановила нас на время; я понял, что мы движемся, что мы продолжаем подниматься вверх, лишь когда предо мною снова разостлалось бесконечное воздушное пространство.

Пройдя некоторое его расстояние, я увидел над собой яркий свет; он походил, как казалось мне, на наш солнечный, но был гораздо сильнее его. Там, вероятно, какое-то царство света.

“Да, именно царство, полное владычество света, — предугадывая каким-то особым чувством еще не виданное мною, думал я, — потому что при этом свете нет теней”. “Но как же может быть свет без тени?” — сейчас же выступили с недоумением мои земные понятия.

И вдруг мы быстро внеслись в сферу этого света, и он, буквально,ослепил меня. Я закрыл глаза, поднес руки к лицу, но это не помогло, так как руки мои не давали тени. Да и что значила здесь подобная защита!

“Боже мой, да что же это такое, что это за свет такой? Для меня ведь та же тьма. Я не могу смотреть и, как во тьме, не вижу ничего” — взмолился я, сопоставляя мое земное зрение и забыв, или, быть может, даже и не осознавая, что теперь такое сравнение не годилось, что теперь я могу видеть и во тьме.

Эта невозможность видеть, смотреть, увеличивала для меня страх неизвестности, естественный при нахождении в неведомом мне мире, и я с тревогой размышлял: “Что же будет дальше? Скоро ли минем мы эту сферу света и есть ли ей предел, конец?”

Но случилось иное. Величественно, без гнева, но властно и непоколебимо, сверху раздались слова:

— Не готов!

И затем… затем мгновенная остановка в нашем стремительном полете вверх — и мы быстро стали опускаться вниз.

Но прежде чем покинули мы эти сферы, мне дано было узнать одно дивное явление.

Едва сверху раздались означенные слова, как все в этом мире, казалось, каждая пылинка, каждый самомалейший атом отозвались на них своим изволением. Словно многомилионное эхо повторило их на неуловимом для слуха, но ощутимом и понятном для сердца и ума языке, выражая свое полное согласие с последовавшим определением. И в этом единстве воли была такая дивная гармония, и в этой гармонии столько невыразимой, восторженной радости, пред которой жалким бессолнечным днем являлись все наши земные очарования и восторги. Неподражаемым музыкальным аккордом прозвучало это многомиллионное эхо, и душа вся заговорила, вся беззаботно отозвалась на него пламенным порывом слиться с этой общей дивной гармонией.

Я не понял настоящего смысла относившихся ко мне слов, то есть не понял, что должен вернуться на землю и снова жить так же, как раньше жил; я думал, что меня несут в какие-либо иные страны, и чувство робкого протеста зашевелилось во мне, когда предо мной сначала смутно, как в утреннем тумане, обозначились очертания города, а затем и ясно показались знакомые улицы.

Вот и памятное мне здание больницы. Так же, как прежде, через стены здания и закрытые двери был внесен я в какую-то совершенно неизвестную мне комнату: в комнате этой стояло в ряд несколько окрашенных темной краской столов, и на одном из них, покрытом чем-то белым, я увидел лежащего себя, или вернее мое мертвое окоченевшее тело.

Неподалеку от моего стола какой-то седенький старичок в коричневом пиджаке, водя согнутой восковой свечкой по строкам крупного шрифта, читал Псалтырь, а по другую сторону, на стоявшей вдоль стены черной лавке сидела, очевидно, уже извещенная о моей смерти и успевшая приехать, моя сестра, и подле нее, нагнувшись и что-то тихо говоря — ее муж.

— Ты слышал Божие определение, — подведя меня к столу, обратился ко мне безмолвствовавший доселе мой Ангел-Хранитель, — и готовься!

И за сим, оба Ангела стали невидимы для меня.

Совершенно ясно помню, что и как произошло после этих слов со мной.

Сначала я почувствовал, что меня как бы стеснило что-то; затем явилось ощущение неприятного холода, и возвращение этой утраченной мной способности чувствовать такие вещи живо воскресило во мне представление прежней жизни, и чувство глубокой грусти как бы о чем-то утраченном охватило меня (замечу здесь, к слову, что чувство это осталось после описываемого мною события навсегда при мне).

Желание вернуться к прежней жизни, хотя до этой поры в ней не было ничего особенно скорбного, ни на минуту не шевельнулось во мне; меня нисколько не тянуло, ничто не влекло к ней.

Приходилось ли вам, читатель, видеть пролежавшую некоторое время в сыром месте фотографию? Рисунок на ней сохранился, но от сырости он выцвел, облинял и, вместо определенного красивого изображения, получилась какая-то сплошная бледно-рыжеватая муть. Так обесцветилась для меня жизнь, превратясь тоже в какую-то сплошную водянистую картинку, и таковою остается она в моих глазах и по ныне.

Как и почему почувствовал я это сразу — не знаю, но только она ничем не влекла меня; испытанный мной ранее ужас от сознания моего разобщения с окружающим миром теперь почему-то утратил для меня свое странное значение; я видел, например, сестру и понимал, что не могу сообщаться с ней, но это нисколько не тяготило меня; я довольствовался тем, что сам вижу ее и знаю все о ней; во мне даже не явилось, как прежде, желания заявить как-нибудь о своем присутствии.

Впрочем и не до того было. Чувство стеснения заставляло меня все больше и больше страдать. Мне казалось, что меня словно жмут какими-то тисками, и ощущение это все усиливалось; я, со своей стороны, не оставался пассивным, делал что-то, боролся ли, стараясь освободиться от него, или делал усилия, не освобождаясь, как-нибудь сладить, одолеть его — определить не могу, помню только, что мне становилось все тесней и тесней, и, наконец, я потерял сознание.

Очнулся я уже лежащим в больничной палате на койке.

Открыв глаза, я увидел себя окруженным чуть не целой толпой любопытствующих, или, выражаясь иначе: с напряженным вниманием наблюдавших меня лиц.

У самого моего изголовья, на придвинутом табурете, стараясь сохранить свое обычное величие, сидел старший врач; его поза и манеры, казалось, говорили, что все это, мол, вещь обыкновенная, и ничего тут нет удивительного, а между тем в его устремленных на меня глазах так и сверкало напряженное внимание и недоумение.

Младший доктор — тот уже безо всякого стеснения буквально впился в меня глазами, словно стараясь просмотреть меня всего насквозь.

У ног моей койки, одетая в траурное платье, с бледным, взволнованным лицом, стояла сестра моя, подле нее — зять, из-за сестры выглядывало более других спокойное лицо больничной сиделки, а еще дальше за ней виднелась уже совсем перепуганная физиономия нашего молодого фельдшера.

Придя окончательно в себя, я прежде всего приветствовал сестру; она быстро подошла ко мне, обняла меня и заплакала.

— Ну, батенька, и задали же вы нам жару! — со свойственным молодости нетерпением поделиться поскорее пережитыми необычайными впечатлениями и наблюдениями, проговорил младший доктор. — Кабы вы знали, что с вами творилось!

— Да я отлично помню все, что происходило со мной, — проговорил я.

— Как? Неужели вы не теряли сознания?

— Стало быть — нет.

— Это очень, даже очень странно, — проговорил он, взглянув на старшего доктора. — Странно потому, что вы лежали настоящей кочерыжкой, без малейших признаков жизни, нигде ничего, ни-ни.Как же можно в таком состоянии сохранить сознание?

— Вероятно же — можно, если я и видел, и сознавал все.

— То есть видеть-то вы ничего не могли, а слышать, чувствовать. И неужели вы все — все слышали и понимали? Слышали, как вас обмывали, одевали…

— Нет, этого я ничего не чувствовал. Вообще тело мое было для меня совсем не чувствительно.

— Как же так? Говорите, что помните все, что было с вами, а ничего не чувствовали?

— Я говорю, что не чувствовал только того, что делалось с моим телом, находясь под ярким впечатлением пережитого, — проговорил я, думая, что такого пояснения вполне достаточно, чтобы понять вышесказанное мною.

— Ну-те? — видя, что я остановился на этом, проговорил доктор.

А я даже и запнулся на минуту, не зная, что же еще ему нужно от меня? Мне казалось, что все так понятно, и я снова лишь повторил:

— Я сказал вам, что не чувствовал только своего тела, следовательно всего, что касалось его, но ведь тело мое — не весь же я? Ведь не весь же я лежал кочерыжкой. Ведь прочее-то все жило и продолжало действовать во мне! — проговорил я, думая, что то раздвоение или вернее раздельность в моей личности, которая была теперь яснее Божьего дня для меня, была так же известна и тем людям, к которым я обращал мою речь.

Младший доктор хотел еще что-то возразить или спросить, но старший сделал ему знак, чтобы он оставил меня в покое, — не знаю уж, потому ли, что этот покой был действительно нужен мне, или потому, что из моих слов он вывел заключение, что голова моя еще не в порядке, и поэтому нечего толковать со мной.

Финал этого текста можно прочитать здесь.

Автор его стал монахом, постригся на Валааме (Финляндия), и потому, думается, в итоге пережил врачей, которые пытались спасти ему жизнь.


Знак и Символ

Символ отличается от знака тем, что его значение установлено не людьми.

Люди могут использовать символ в качестве условного знака, но его символическое значение не исчезнет, а будет либо мешать, либо помогать коммуникации.

Люди ведь не единственные разумные существа во Вселенной. И установленные не нами смыслы мы ощущаем интуитивно, даже когда не осознаём их. Бессознательно.

> Написано очень верно, но хотелось бы пример.

Пример привести легко, так как символов вокруг нас полным полно. Это и ночь, и солнце, и вода, и звезда, и рука, и верх с низом, и кость, и дерево и прочая, и прочая.

Но обсуждать любой из этих примеров будет трудно, так как всякий символ аффективен. Ведь бессознательное значение переживается на уровне сознания как некая энергия, требующая выхода. Тут есть, где разгуляться духам. Такие обсуждения часто кончатся ссорами.

Поэтому я приведу в пример КРЕСТ.

Этот символ имел религиозное значение всегда, с незапамятных времен.
Во всех культурах он символизировал дихотомию жизни и смерти. Где-то это символ жизни, где-то символ смерти.
Подлинный смысл Креста раскрывается в Евангелии. Это символ и смерти, и жизни одновременно. Это смерть ипостасной Жизни, распятой за грех, и Жизнь после смерти, побеждающей смерть.

> Прошу прощения за экивок в дохристианство и внехристианство, крест, самый простой, с равными концами, это ещё и символ солярного календаря - годового цикла. Соединяет 4 даты. Поэтому свастика, слово означающее благословление, (разные её виды, включая "ветерок" - со спиралевидными инволюционными концами) есть символ времени. Его движения. Потому у будды зачастую свастика изображается на груди (есть и на ступнях). Ведь он предстает как господин времени.

Я думаю, здесь ход мысли людей, обожествлявших Солнце как источник жизни. (А дальше идёт осмысление цикличности его действия, отюда календарь, счёт времени и в итоге само время, притом год делится на четыре сезона и проч.) И этот ход мысли имеет основания в Первичном символизме, ведь у нас Христос именуется Солнцем Правды.

Почему англичане кинули Николая II

По сути, эта заметка повторяет мысль заметки Кто виноват в русской катастрофе?, но под другим углом зрения. Как мне кажется, более удобным для читателя.
Но это принципиально новый материал, и средства его выражения я только ищу.

За последние несколько лет, шаг за шагом разбираясь в истории Русской революции (см. История русской (антирусской) революции), я постепенно осознал СУТЬ случившегося.

Суть в том, что в Доме Романовых был раскол. (См. Кто виноват в русской катастрофе?) А суть самого раскола в следующем.

Если бы не Октябрь-17, то после победы над Германией и Австрией за столом оставалось бы ТРИ игрока: Британия, Франция, Россия.
И вставал вопрос, какой же должна быть дальнейшая глобальная политика.

Тут было два варианта. Николай II был сторонником союза с Англией против Франции. Его противники во главе с Марией Федоровной - сторонниками союза с Францией против Англии. (История Русской революции в свете теории Власти)

Как я уже много раз объяснял (Правило треугольника), когда наверху остаются ТРИ игрока, борьба за первенство продолжаться не может, так как любой, кто попытается вырваться вперед, становится причиной объединения двух других. На этом этапе игра в "Царя Горы" должна прекратиться. И начинается новая игра.

Суть новой игры (которую и ведут сейчас США, Британия и Франция) заключается в том, чтобы не дать двум соперникам объединиться против тебя, провоцируя ссоры между ними в то же время поддерживая дружеские, интимные отношения с каждым из них. ("Особые отношения" США и Британии против Франции, "Евросоюз" Британии и Франции против США и что-то невидимое у США и Франции против Британии).

Понимая, что старое прошло и начинается новый век с новыми правилами Игры, Николай сознавал, что внутри Дома Романовых должны быть и его противники. Он должен делать своё дело, ведя свою игру. А они должны делать своё дело, ведя свою игру. Главное при этом - по мере сил сохранять мир внутри Дома. Иначе - катастрофа.

Но вот его противники этого НЕ понимали. Они продолжали играть в "Царя горы". И устроили Февральский переворот, погубивший наше государство.

Ясно, что этот переворот устроили именно сторонники Франции и противники Британии. Но вот вопрос: а зачем англичане-то прияли такое активное участие в этом перевороте?! Какой им-то был интерес гнобить Николая, своего союзника в стане друзей-соперников?

А что они приняли в Февральском перевороте участие, это сомнений не вызывает. Уважаемый grnsta справедливо замечает по этому поводу:

> И все таки ДЕГ прав, англичане в феврале даже сыграли на опережение, уничтожив МВД и жандармерию в Питере. Все это произошло до ареста императора и до резни на балтфлоте.
После того как уничтожена полиция спецслужбы, государство надо строить заново.
Бунты и забастовки 23-25 февраля.
Расстрел и небесная сотня 26 февраля. Исполком Петросовета 27 февраля. Разгром МВД и жандармерии 27-28 февраля. "Отречение" и резня на балтфлоте 2 марта
Всё по стандартным лекалам, как и в наши дни. Пока французы делали республику, англосаксы по быстрому все устроили. И да, роль Протопопов в произошедшем критична, не зря они еготпроталкивали на пост министра МВД.
Вот тоже интересная дата 1907.
Создание Антанты было рекцией на формирование Тройственного союза, в ее состав входили Россия, Франция и Великобритания. Сначала в 1891 г. был создан Франко-русский союз, позднее в 1904 г. и 1907 г. Франция и Россия подписали соглашения с Великобританией и в союз стали входить три страны.


Я соглашаюсь и обобщаю:

Англичане сходу придали французской Февральской революции очень удобное, привычное и понятное для них якобинское направление. И как мы знаем, своего в итоге добились.

> Если исходить из Вашей точки зрения, что элита это отдельная "нация" общая для всех европейских наций, то французы особо и не вмешивались в русские дела. Просто перестройка элитных группировок. Нет?
А вот когда англосаксы подключают террористические методы, используя чернь - это совсем другая история. Дело не в революционном или эволюционном характере изменений. Революция - это отнюдь не отрицание отрицания (боевая диалектика =))



Суть недоумения: ЗАЧЕМ англичанам понадобилось совершать это?! Зачем опрокидывать стол, как только сел играть в игру?

Мой ответ:

При "спокойном" развитии Февральской революции англичане должны были затем ожидать осуществления плана французов, чёрным по белому изложенного Галковским (См. его великолепную статью о Китае ВЕРШКИ И КОРЕШКИ)

Цитирую Мэтра:

Это было кошмаром почище Босфора и Дарданелл. Причём дальновидные англичане видели всю картинку. После не предательского окончания первой мировой войны карта мира выглядела бы так.



(Я закрасил французские владения в голубой цвет для большей контастности.)

Профессиональный дипломат сразу увидит, что у Англии Проблемы. Её владения зажимаются между Францией и Россией, причём не только в Китае, но и по всему миру. Это создавало естественную базу для франко-русского военного союза (который уже БЫЛ). Французам и русским делить было нечего, а англичане не могли ничего предложить ни России (ну и хрен с ней), ни Франции (а вот это уже плохо).


Конец цитаты.

Ну, и что оставалось англичанам, кроме как сходу переходить к якобинскому террору?!


См. также заметку Позор Дома Романовых

Пятая годовщина Откровения

Пять лет назад русский военачальник Игорь Стрелков, нарушив все приказы и инструкции, совершил непредсказуемый поступок: вывел из окружённого Славянска уже приговорённых к смерти русских воинов.
Это решение далось Игорю нелегко. И без помощи и вдохновения Бога оно было бы невозможным.

Поломав планы временных Хозяев нашей многострадальной страны, Стрелков страшно осложнил ситуацию. Война на Украине, согласно плану Хозяев, должна была закончиться уже давно, ещё летом 2014 года. Донецк уже был готов к сдаче, Луганск тоже недолго бы продержался. Войдя в Донецк, малыми силами захлопнув в мышеловку и затем разгромив окружавшие город украинские войска, Стрелков продлил агонию несчастной "русской весны" на долгие пять лет, доведя трагедию Донбасса до такого немыслимого масштаба, что сегодня о ней уже просто предпочитают не вспоминать.

Если бы русские, как им и положено после утраты веры и потери царя, в очередной раз выполнили данный им приказ и бессмысленно погибли, преданные всеми, кто их туда послал, они просто пополнили бы многомиллионный список героев, подобным же образом героически отдавших свою жизнь за чужие интересы. Всё кончилось бы "хорошо" и "красиво", как оно и кончалось несчетное число раз в 1941-м году и в другие достойные проклятия годы советской и постсоветской трагедии русского народа.

Выйдя из Славянска, Стрелков спутал все карты и заставил каждого политика хотя бы на мгновение показать своё истинное лицо. Sapienti sat - умному довольно, и если кто-то до сих пор верит в хитрый план Путина или другую подобную чепуху, это уже его выбор и добровольное решение пребывать в заблуждении.

Благодаря непредсказуемому поступку Стрелкова, плановая "русская весна", изначально фейковая и обреченная на поражение, на малое время стала неплановой. Русские показали зубы. На какой-то месяц война перестала идти по человеческому/дьявольскому сценарию и превратилась в Божественную РАЗВЕДКУ БОЕМ.

Разведка боем - страшная вещь. Реально жертвуя собой, солдаты ведут бессмысленное, но упорное наступление, заставляя противника обнаружить все его скрытые резервы, которые в противном случае стали бы неприятным сюрпризом. Добытое таким образом знание - это самое дорогое знание, потому что оно добывается кровью. И долг каждого русского состоит в том, чтобы внимательнейшим образом рассмотреть и изучить добытую этой страшной ценой информацию, чтобы отбросить иллюзии и увидеть, что нам предстоит в будущем.

Через "неправильный", невозможный поступок Стрелкова не кто иной как Сам Бог вразумляет нас, давая нам возможность на изломе планов человеческой Власти, дальновидных и всесторонне продуманных, но ничтожных перед Его промыслом, на мгновение увидеть утешительный проблеск Истины. Итак, Богу не угодно, чтобы русские без конца бессмысленно погибали, героически жертвуя собой за чужие интересы. У Него есть Свой план о нас, и Он в Свое время реализует этот план - непременно и непреклонно.

Физика духовного мира

В таком вопросе, где подавляющему большинству людей остро не хватает эмпирического опыта (откуда и появляется ложная идея, будто этого опыта нет ни у кого), очень важен хоть какой-то наблюдательный материал.
Потому я с удовольствием представляю дорогому читателю отчет об уникальных наблюдениях, сделанных физиком, пережившим клиническую смерть.
Причем это не просто физик, но настоящий физик, физик до мозга костей. Он умер (остановка дыхания), обнаружил себя в некоей новой реальности и что начал делать? Не теряя времени, начал ЭКСПЕРИМЕНТИРОВАТЬ, ставить опыты, изучать эту новую реальность, в которой он очутился.
И за то короткое время, которое у него было, успел сделать несколько чрезвычайно важных наблюдений и выводов. Пока его врачи за ногу не стащили с небес обратно на землю.

К этому великолепному материалу я хотел бы добавить несколько комментариев, основанных на моём личном опыте в этой области.

Во-первых, о "телепортации". Мужик - специалист по навигации в космосе (стыковка, маневрирование, ориентация и проч.), потому он в первую очередь занялся вопросом локомоции, научился произвольно перемещаться в ментальном "пространстве". (Конечно, там нет никакого "там", и всё, что с нами происходит после смерти - это лишь игра нашего воображения, отделившегося от органов чувств, а не некие "объективные" перемещения в неком реальном "пространстве".) Он открыл, что там это делается простым усилием, напряжением внимания. Можно оказаться в любом месте, всего лишь сконцентрировав внимание на представлении о данном месте. Таким же ментальным усилием можно "перенести" любой предмет в ту окрестность, в которой находишься в данный момент, как он это сделал со своим телевизором целью ремонта.И ведь отремонтировал, вот ведь прикол! В самом деле, что надо делать, если ты умер? Отремонтировать телевизор, ну а что же ещё! По крайней мере ни один материалист носа не подточит и уже не скажет, мол, всё это лишь игра воображения. Ремонт телевизора - это та конкретика, на которой даже самые отпетые скептики умолкают и начинают слушать, затаив дыхание. В чем сила, брат? В деньгах!
Но по моим наблюдениям, таким же способом там можно не только перемещаться в "пространстве", но и вообще делать всё, что в голову взбредет. Горы переставлять. "Мышца", с помощью которой человек оперирует в духовном мире - это вера. Там все просто и линейно. Если поверишь, что будет так, то так оно и будет. При этом поверить реальность чего-либо довольно просто: надо лишь сконцентрировать внимание на представлении об этом "чем-то", чем бы оно ни было. Дело в том, что там и нет ничего, кроме наших представлений. И потому представить означает реализовать.

Далее, по его замечанию относительно отсутствия там времени. Я не стану спорить, а лишь уточню. Там нет глобального времени, как нет его и в Теории Относительности.Каждый из нас движется в пространстве-времени по своей уникальной линии, и длина этой линии от одного события до другого есть ни что иное как то время, которое мы прожили между этими событиями. Расстояние в пространстве-времени измеряется в секундах (минутах, годах).
Но локальное время там есть. Есть обычная последовательность событий, одно идет за другим. Возможность вернуться в локальное прошлое - это обычная работа памяти. Мы же можем мысленно вернуться в прошлое, заново пережить то, что видели однажды? А там и нет ничего, кроме наших переживаний и представлений. И потому вернуться в прошлое проще простого. Можно и "изменить" прошлое, но это надо правильно понимать: это лишь создание новой ветки ментальной реальности, которая в локальном времени возникает после того старого события и после возвращения в это событие. Отсюда прямо следует, что 100%-го возвращения в прошлое не происходит, а всего лишь создается дубль старого события. Более или менее точный.

Суть же дела в том, что там нет "объективной реальности" (материи), с которой мы взаимодействуем через тело, через органы чувств. А есть лишь наше воображение. В принципе, всем нам этот опыт хорошо знаком и понятен, так как все мы видим сны, и почти у всех нас были хотя бы отдельные эпизоды (хотя бы частично) контролируемых сновидений, когда мы (ну хотя бы просто) знали во сне, что это лишь сон. Мне кажется, между контролируемым сном и смертью очень тонкая грань - возможность вернуться в материальный мир. Этой возможности мы в момент смерти лишаемся, и - увы! - если начнётся кошмар, не сможем просто проснуться в своей мягкой постели (ни в холодном гробу). Придётся далее жить внутри этого кошмара, а может быть, и вечно. Потому разумная позиция заключается в том, чтобы не идти в несознанку, тупо отрицая посмертие, а потихоньку готовиться к смерти, приводить в порядок свою душу, повышать свой духовный статус. Memento mori.

Ну, и несколько слов о пределах наших возможностей там. Владимир Ефремов до этих пределов дойти просто-напросто не успел; слишком мало времени у него было для этого. Теоретически, если я там один и более никого нет, то и пределов у моих возможностей как бы тоже нет. Можно бесплатно и безболезненно создавать и разрушать целые миры, и пределом здесь является лишь предел силы моего воображения. Чего не можешь вообразить - того не можешь и реализовать. В действительности, это "как бы" тоже является очень сильным ограничением, но оно не очень ощущается, так как чего человек не может вообразить - о том он и не думает, и не волнуется по поводу такого ограничения. Но главное ограничение там состоит в том, что ты не один. Признаком этого обстоятельства является уже само по себе наличие новых впечатлений. Иначе бы мы там видели лишь обрывки наших воспоминаний, а это далеко не так. Там есть иные действующие лица, и метальное "пространство", в котором ты оперируешь, принадлежит не только тебе. На другом уровне можно было бы сказать, что только тебе, но при этом "ты" будет означать уже не твое сознательное "я", но Бессознательное. А это штука неуправляемая и крайне своевольная, вот в чем суть проблемы. И потому мне остается лишь отослать уважаемого читателя к моему итоговому тексту по этой теме: см. Фундамент Бессознательного