Category: происшествия

Category was added automatically. Read all entries about "происшествия".

Позвольте представиться!

Уважаемому читателю желаю здравия, долгоденствия и просвещения духа!

Прежде всего, позвольте представиться. Я - писатель. Пишу художественную литературу, эссе и публицистику. На бумаге у меня опубликована только одна книга, на гонорар от которой я купил компьютер.

Надо сказать, заплатили очень скупо. Но меня это не слишком огорчило! Мне кажется, мы уже живем в эпоху электронных книг. Старое миновало. Теперь писателям надо приспосабливаться к новым условиям жизни. И мне кажется, что эти условия - намного лучше прежних. Пусть теперь невозможно заработать на литературе - зато между автором и читателем теперь не стоит никто. И это - великолепно!

Вот здесь в портале "Русский переплет" Вы можете найти основные тексты, написанные мною до того, как я завел себе ЖЖ. Тем, кто не любит черненького, советую почитать очень светлую "Сказку для старших". А тем, кто любит правду - немного страшную повесть "Король и Каролинка". Обе эти повести основаны на личном опыте - впрочем, как и вся литература.

А теперь вот я завел ЖЖ и публикуюсь сам, независимо от кого бы то ни было. И мне это нравится.

К сожалению, формат ЖЖ не совсем подходит для того, чтобы публиковать объемные тексты, потому здесь у меня в основном небольшие заметки на разные темы, хотя есть и большие работы, а именно:

Здесь я опубликовал повесть "Хуаныч и Петька"

Трёхсотлетняя война. Это большой цикл, даже несколько связанных между собой циклов о политической борьбе Европы XIII-XV веков, от взятия венецианцами Константинополя (1204) до начала Итальянских войн (1494).

Кроме того:

Заметки о религии и психологии

Теория Власти

Заметки по истории

Заметки по политологии

Между религией и политикой

Публицистика

Заметки об и на эсперанто

Чужие заметки, которые меня заинтересовали

Литература и искусство

Заметки, которые не уложились в эту классификацию

Личное

Жития - шедевры жанра

Я веду этот журнал прежде всего для себя самого и для узкого круга моих единомышленников. Главная цель этих записей - зафиксировать концепции, которые рождаются в моём уме. Раньше я этого не делал и сейчас с печалью понимаю, что кое-что из созданного мною уже подзабыл и теперь, заново столкнувшись с той же темой, вынужден второй раз проделывать ту же работу.

Раньше мне казалось, что если я что-то однажды понял, то я этого уже никогда не позабуду. Потому что то, что по-настоящему понято, просто невозможно позабыть, оно становится частью твоей души. Теперь я вижу, что я сильно переоценил свои силы. Оказалось, что понять что-либо по-настоящему гораздо труднее, потому что жизнь многогранна и неуклонно поворачивает даже самые знакомые темы новыми и новыми ракурсами.

Итак, я решился записывать свои мысли, чтобы я мог воспользоваться ими как готовым материалом спустя время. И чтобы ими могли воспользоваться те, кто мыслит в том же ключе. Если захотят! Я не навязываю свою точку зрения кому бы то ни было и тем более не стремлюсь формировать общественное мнение. Но мне нравится незаметно подбрасывать людям плодотворные идеи, а потом наблюдать, как с годами они мало-помалу становятся общепризнанными без моих малейших усилий, сами по себе, просто в силу естественно присущего им потенциала. И ещё: я знаю, что этот потенциал - не от меня, и мне нечем гордиться.

Но такой режим ведения журнала означает, что я далеко не всегда имею время и желание доказывать и подробно обосновывать излагаемые мною ментальные конструкции. Хотя бы уже потому, что многие из них складывались кропотливым трудом на протяжении десятилетий. И составлены они из очень разнообразного материала, с которым мне приходилось работать на протяжении жизни: от боевых искусств до Православия, от магии до релятивистской космологии, от гипноза до умной молитвы, от всемирной истории до небесной механики, от лингвистики до универсальной алгебры и так далее. Порой для того, чтобы понять логику моих рассуждений в какой-либо области надо хорошо разбираться ещё в нескольких весьма отдаленных от неё областях.

Кроме того, в моей внутренней жизни очень большую роль играют чисто духовные, мистические феномены. Я в общем-то трезвый человек и не доверяюсь всякому нашедшему откровению. Но в то же время я не склонен пренебрегать эзотерическим знанием, рассматривая его как важный дополнительный источник информации, вроде Гугля - доверять нельзя, но имеет смысл принять к сведению.

Потому читателю, который решился уделить сколько-то внимания этим записям, но не имеет оснований доверяться мне, имеет смысл относиться к ним как к разновидности художественной литературы. Ну, вот пришло автору на сердце желание нарисовать такую картину. Принесет ли это пользу, станет ли началом чего-то разумного, доброго и вечного - или будет просто позабыто, отброшено с годами, с накоплением жизненного опыта? Всяко может получиться. Главное - не навредить.

Потому не подходите ко всему этому со слишком уж серьезной меркой. Я всего лишь человек, а человеку свойственно ошибаться.

Хочу немного объяснить свою политику в отношении комментариев и комментаторов.
Я модерирую свой ЖЖ из эстетических соображений. Люди, которые комментируют мои тексты, являются частью некоего смыслового целого, которое я и пытаюсь уловить. В котором и сам я уже не автор, а один из героев. Это гораздо интереснее, чем монологическое творчество прошлого.
Но именно поэтому мне приходится удалять или ограничивать людей, которые приходят сюда не для того, чтобы творить, а чтобы разрушать по какой-либо причине - например, просто потому, что им не нравится моё творчество.
Таким образом, я удаляю из своего ЖЖ то, что мне просто не нравится, не гармонирует с тем целым, которые является целью моего поиска. По этой причине всякое богохульство или выпады против православных святых - это почти наверняка бан или как минимум удаление сообщения.

Ну, и пара слов официально:

1) Данный журнал является личным дневником, содержащим частные мнения автора. В соответствии со статьёй 29 Конституции РФ, каждый человек может иметь собственную точку зрения относительно его текстового, графического, аудио и видео наполнения, равно как и высказывать её в любом формате. Журнал не имеет лицензии Министерства культуры и массовых коммуникаций РФ и не является СМИ, а, следовательно, автор не гарантирует предоставления достоверной, непредвзятой и осмысленной информации. Сведения, содержащиеся в этом дневнике, а также комментарии автора этого дневника в других дневниках, не имеют никакого юридического смысла и не могут быть использованы в процессе судебного разбирательства. Автор журнала не несёт ответственности за содержание комментариев к его записям.

2) Автор журнала относится к числу идейных противников "законов об авторских правах". Уважая чужие авторские права, сам я пишу исключительно во славу Божию и потому всё мною написанное может свободно и безвозмездно распространяться, издаваться, переводиться и иначе использоваться полностью или частично, в коммерческих и некоммерческих целях, но при одном единственном условии: все это должно делаться в пользу Православия. Использование моих текстов во вред Православию будет рассматриваться как нарушение моих авторских прав.

Икскуль

Помню, часов около четырех я почувствовал как бы легкий озноб и, желая согреться, плотно увернулся в одеяло и лег было в постель, но мне вдруг сделалось очень дурно.

Я позвал фельдшера; он подошел, поднял меня с подушки и подал мешок с кислородом. Где-то прозвенел звонок, и через несколько минут в мою палату торопливо вошел старший фельдшер, а затем, один за другим, и оба наши врача.

В другое время такое необычайное сборище всего медицинского персонала и быстрота, с какой собрался он, несомненно, удивили и смутили бы меня, но теперь я отнесся к этому совершенно равнодушно, словно оно и не касалось меня.

Странная перемена произошла вдруг в моем настроении! За минуту перед тем жизнерадостный, я теперь, хотя и видел, и отлично понимал все, что происходило вокруг меня, но ко всему этому у меня вдруг явилась такая непостижимая безучастность, такая отчужденность, какая, думается, совсем даже и не свойственна живому существу.

Все мое внимание сосредоточилось на мне же самом, но и здесь была удивительно своеобразная особенность, какая-то раздвоенность: я вполне ясно и определенно чувствовал и осознавал себя, и в то же время относился к себе настолько безучастно, что, казалось, будто утерял способность физических ощущений.

Я видел, например, как доктор протягивал руку и брал меня за пульс , и понимал, что он делал, но прикосновения его не чувствовал. Я видел и понимал, что доктора, приподняв меня, все что-то делали и хлопотали над моей спиной, с которой, вероятно, начался у меня отек, но что делали они — я не чувствовал, и не потому, чтобы в самом деле лишился способности ощущать, но потому, что меня нисколько не интересовало это, потому что, уйдя куда-то далеко вглубь себя, я не прислушивался и не следил за тем, что делали они со мной.

Во мне как бы вдруг обнаружились два существа: одно — крывшееся где-то глубоко и главнейшее; другое — внешнее и, очевидно, менее значительное; и вот теперь словно связывавший их состав выгорел или расплавился, и они распались, и сильнейшее чувствовалось мною ярко, определенно, а слабейшее стало безразличным. Это слабейшее было мое тело.

Могу представить себе, как, быть может, всего несколько дней тому назад, был бы поражен я откровением в себе этого неведомого мною дотоле, внутреннего моего существа и сознанием его превосходства над той, другой моей половиной, которая, по моим понятиям, и составляла всего человека, но которой теперь я почти и не замечал.

Удивительно было это состояние: жить, видеть, слышать, понимать все, и, в то же время, как бы и не видеть, и не понимать ничего, такую чувствовать ко всему отчужденность.

Вот доктор задал мне вопрос; я слышу и понимаю, что он спрашивает, но ответа не даю, не даю потому, что мне незачем говорить с ним. А ведь он хлопочет и беспокоится обо мне же, но о той половине моего я, которая утратила теперь всякое значение для меня, до которой мне нет никакого дела.

Но вдруг она заявила о себе, и как резко и необычайно заявила!

Я вдруг почувствовал, что меня с неудержимой силой потянуло куда-то вниз. В первые минуты это ощущение было похоже на то, будто ко всем членам моим подвесили тяжелые многопудовые гири, но вскоре такое сравнение не могло уже выразить моего ощущения: представление такой тяги оказывалось уже ничтожным.

Нет, тут действовал какой-то ужасающей силы закон притяжения.

Мне казалось, что не только всего меня, но каждый мой член, каждый волосок, тончайшую жилку, каждую клеточку моего тела в отдельности тянет куда-то с такой-же неотразимостью, как сильнодействующий магнит притягивает к себе куски металла.

И, однако, как не сильно было это ощущение, оно не препятствовало мне думать и сознавать действительность, то есть, что я лежу на койке, что палата моя во втором этаже, что подо мной такая же комната, но, в то же время, по силе ощущения я был уверен, что, будь подо мною не одна, а десять нагроможденных одна на другую комнат, все это мгновенно расступится предо мною, чтобы пропустить меня… куда?

Куда-то дальше, глубже, в землю.

Да, именно в землю, и мне захотелось лечь на пол; я сделал усилие и заметался.

— Агония, — услышал я произнесенное надо мною доктором слово.

Так как я не говорил, и взгляд мой, как сосредоточенного в самом себе человека, должно быть, выражал полную к окружающему безучастность, то доктора, вероятно порешили, что я нахожусь в бессознательном состоянии и говорили обо мне надо мною, уже не стесняясь. А между тем, я не только отлично понимал все, но не мог не мыслить и в известной сфере не наблюдать.

“Агония! смерть!” — подумал я, услыхав слова доктора. “ Да неужели же я умираю?” — обращаясь к самому себе, громко проговорил я; но как? почему? объяснить этого не могу.

Мне вдруг вспомнилось когда-то давно прочитанное мной рассуждение ученых о том, болезненна ли смерть, и, закрыв глаза, я прислушался к себе, к тому, что происходило во мне.

Нет, физических болей я не чувствовал никаких, но я, несомненно, страдал, мне было тяжко, томно. Отчего же это? Я знал, от какой болезни я умираю; что же, душил ли меня отек, или он стеснил деятельность сердца, и оно томило меня? Не знаю, быть может, таково было определение наступавшей смерти по понятиям тех людей, того мира, который был теперь так чужд и далек для меня; я же чувствовал только непреодолимое стремление куда-то, тяготение к чему-то, о котором говорил выше.

И я чувствовал, что тяготение это с каждым мгновением усиливается, что я уже вот-вот совсем близко подхожу, почти касаюсь того влекущего меня магнита, прикоснувшись к которому я всем моим естеством припаяюсь, срастусь с ним так, что уж никакая сила не в состоянии будет отделить меня от него. И чем сильнее чувствовал я близость этого момента, тем страшнее и тяжелее становилось мне, потому что вместе с этим ярче обнаруживался во мне протест, яснее чувствовал, что весь я не могу слиться, что что-то должно отделиться во мне, и это что-то рвалось от неведомого предмета притяжения с такою же силой, с какой что-то другое во мне стремилось к нему. Эта борьба и причиняла мне истому, страдания.

Значение услышанного мною слова “агония” было вполне понятно для меня, но все во мне как-то перевернулось теперь от моих отношений, чувств и до понятий включительно.

Несомненно, если бы я услышал это слово хотя тогда, когда трое докторов выслушивали меня, я был бы невыразимо испуган им. Несомненно также, что, не случись со мною такого странного переворота, оставайся я в обычном состоянии больного человека, я и в данную минуту, зная, что наступает смерть, понимал бы и объяснял все происходящее со мной иначе; но теперь слова доктора удивили меня, не вызывая того страха, какой вообще присущ людям при мысли о смерти, и дали совсем неожиданное в сопоставлении с моими прежними понятиями толкование тому состоянию, какое испытывал я.

“Так вот оно что! Это она, земля, так тянет меня”, — вдруг ясно выплыло в моей голове. “То есть не меня, а то свое, что на время дала мне. И она ли тянет или оно стремится к ней?”

И то, что прежде казалось мне столь естественным и достоверным, то есть, что весь я по смерти рассыплюсь в прах, теперь явилось для меня противоестественным и невозможным.

[Нажмите, чтобы прочитать до конца -- впрочем, у этой истории нет конца.]“Нет, весь я не уйду, не могу”, — чуть ли не громко вскрикнул я, и, сделав усилие освободиться, вырваться от той силы, что влекла меня, вдруг почувствовал, что мне стало легко.

Я открыл глаза, и в моей памяти с совершенной ясностью, до малейших подробностей, запечатлелось все, что увидел я в ту минуту.

Я увидел, что стою один посреди комнаты; вправо от меня, обступив что-то полукругом, столпился весь медицинский персонал; заложив руки за спину и пристально глядя на что-то, чего мне за их фигурами не было видно, стоял старший врач; подле него, слегка наклонившись вперед — младший; старик-фельдшер, держа в руках мешок с кислородом, нерешительно переминался с ноги на ногу, по-видимому, не зная, что делать ему теперь со своей ношей, отнести ли ее, или она может еще понадобиться; а молодой, нагнувшись, поддерживал что-то, мне из-за его плеча виден был только угол подушки.

Меня удивила эта группа; на том месте, где стояла она, была койка. Что же теперь привлекало внимание этих людей, на что смотрели они, когда меня уж там не было, когда я стоял посреди комнаты?

Я подвинулся и глянул туда, куда глядели все они…

Там на койке лежал я.

Не помню, чтобы я испытал что-нибудь похожее на страх при виде своего двойника; меня охватило только недоумение: “Как же это? Я чувствую себя здесь, между тем и там тоже я?”

Я оглянулся на себя, стоящего посреди комнаты. Да, это, несомненно, был я, точно такой же, каким я знал себя.

Я захотел осязать себя, взять правою рукой за левую: моя рука прошла насквозь; попробовал охватить себя за талию — рука снова прошла через мой корпус, как по пустому пространству.

Пораженный таким странным явлением, я хотел, чтобы мне со стороны помогли разобраться в нем, и, сделав несколько шагов, протянул руку, желая дотронуться до плеча доктора, но почувствовал: иду я как-то странно, не ощущая прикосновения к полу, рука моя, как ни стараюсь я, все никак не может достигнуть фигуры доктора, всего, может быть, какой-нибудь вершок-два остается пространства, а дотронуться до него не могу.

Я сделал усилие твердо встать на пол, но, хотя корпус мой повиновался моим усилиям и опускался вниз, а, достигнув пола, так же, как фигуры доктора, мне оказалось невозможным, Тут тоже оставалось ничтожное пространство, но преодолеть его я никак не мог.

И мне живо вспомнилось, как несколько дней тому назад сиделка нашей палаты, желая предохранить мою микстуру от порчи, опустила пузырь с нею в кувшин с холодной водой, но воды в кувшине было много, и она сейчас же вынесла легкий пузырь наверх, а старушка, не понимая в чем дело, настойчиво и раз, и другой, и третий опускала его на дно и даже придерживала его пальцем, в надежде, что он устоится, но едва поднимала палец, как пузырь снова выворачивался на поверхность.

Так, очевидно, и для меня, теперешнего меня, окружавший воздух был уже слишком плотен.

Что же сделалось со мной?

Я позвал доктора, но атмосфера, в которой я находился, оказывалась совсем непригодной для меня; она не воспринимала и не передавала звуков моего голоса, и я понял свою полную разобщенность со всем окружающим, свое странное одиночество, и панический страх охватил меня. Было действительно что-то невыразимо ужасное в этом необычайном одиночестве. Заблудился ли человек в лесу, тонет ли он в пучине морской, горит ли в огне, сидит ли в одиночном заключении, — он никогда не теряет надежды, что его поймут, лишь бы донесся куда-нибудь его зов, его крик о помощи; он понимает, что его одиночество продолжится только до той минуты, пока он не увидит живое существо, что войдет сторож в его каземат, и он может сейчас же заговорить с ним, высказать ему, что желает, и тот поймет его.

Но видеть вокруг себя людей, слышать и понимать их речь, и в то же время знать, что ты, что бы ни случилось с тобой, не имеешь никакой возможности заявить им о себе, ждать от них, в случае нужды, помощи, — от такого одиночества волосы на голове становились дыбом, ум цепенел. Оно было хуже пребывания на необитаемом острове, потому что там хоть природа воспринимала бы проявление нашей личности, а здесь, в одном этом лишении возможности сообщаться с окружающим миром, как явлении неестественном для человека, было столько мертвящего страха, такое страшное сознание беспомощности, какого нельзя испытать ни в каком другом положении и передать словами.

Я, конечно, сдался не сразу; я всячески пробовал и старался заявить о себе, но попытки эти приводили меня лишь в полное отчаяние. “Неужели же они не видят меня?” — с отчаянием думал я и, снова и снова, приближался к стоящей над моей койкой группе лиц, но никто из них не оглядывался, не обращал на меня внимания, и я с недоумением осматривал себя, не понимая, как могут они не видеть меня, когда я такой же , как был. Но делал попытку осязать себя, и рука моя снова рассекала лишь воздух.

“Но ведь я же не призрак, я чувствую и сознаю себя, и тело мое есть действительное тело, а не какой-нибудь обманчивый мираж”, — думал я и снова пристально осматривал себя и убеждался, что тело мое, несомненно, было тело, ибо я мог всячески рассматривать его и совершенно ясно видеть малейшую черточку, точку на нем. Внешний вид его оставался таким же, как был и прежде, но изменилось, очевидно, свойство его: оно стало недоступно для осязания, и окружающий воздух стал настолько плотен для него, что не допускал его полного соприкосновения с предметами.

“Астральное тело. Кажется, это так называется?” — мелькнуло в моей голове. “Но почему же, что сталось со мной?” — задавал я себе вопрос, стараясь припомнить, не слышал ли я когда-нибудь рассказов о таких состояниях, странных трансфигурациях в болезнях.

Нет, ничего тут не поделаешь! Все кончено, — безнадежно махнув рукой, проговорил в это время младший доктор и отошел от койки, на которой лежал я.

Мне стало невыразимо досадно, что они все толкуют и хлопочут над тем моим “я”, которого я совершенно не чувствовал, которое совсем не существовало для меня и оставляют без внимания другого, настоящего меня, который все сознает и, мучаясь страхом неизвестности, ищет, требует их помощи.

“Неужели они не спохватятся меня, неужели не понимают, что там меня нет”, — с досадой думал я и, подойдя к койке, глянул на того себя, который в ущерб моему настоящему “я” привлекал внимание находившихся в палате людей.

Я глянул, и тут только впервые у меня явилась мысль: “Да не случилось ли со мною того, что на нашем языке, на языке живых людей, определяется словом “смерть”?”

Это пришло мне в голову потому, что мое лежавшее на койке тело имело совершенно вид мертвеца: без движения, бездыханное, с покрытым какой-то особенной бледностью лицом, с плотно сжатыми, слегка посинелыми губами, оно живо напомнило мне всех виденных мною покойников. Сразу может показаться странным, что только при виде моего бездыханного тела я сообразил, что именно случилось со мною, но, вникнув и проследив, что чувствовал и испытывал я, такое странное по первому взгляду недоумение станет понятным.

В наших понятиях со словом “смерть” неразлучно связано представление о каком-то уничтожении, прекращении жизни, как же мог я думать, что умер, когда я ни на одну минуту не терял самосознания, когда я чувствовал себя таким же живым, все слышащим, видящим, сознающим, способным двигаться, думать, говорить? Даже слова доктора о том, что “все кончено”, не остановили на себе моего внимания и не вызвали догадки о случившемся — настолько разнствовало то, что произошло со мною, с нашими представлениями о смерти!

Разобщение со всем окружающим, раздвоение моей личности скорее всего могло бы дать мне понять случившееся, если бы я верил в существование души, был человеком религиозным; но этого не было, и я водился лишь тем, что чувствовал, а ощущение жизни было настолько ясно, что я только недоумевал над странными явлениями, будучи совершенно не в состоянии связывать моих ощущений с традиционными понятиями о смерти, то есть, чувствуя и сознавая себя, думать, что я не существую.

Впоследствии мне неоднократно приходилось слышать от людей религиозных, то есть не отрицавших существования души и загробной жизни, такое мнение или предположение, что душа человека, едва только сбросит он с себя бренную плоть, сейчас же становится каким-то всеведущим существом, что для нее ничего нет непонятного и удивительного в новых сферах, в новой форме ее бытия, что она не только мгновенно входит в новые законы открывшегося ей нового мира и своего измененного существования, но что все это так сродни ей, что тот переход есть для нее как бы возвращение в настоящее отечество, возвращение к естественному ее состоянию. Такое предположение основывалось главным образом на том, что душа есть дух, а для духа не может существовать тех ограничений, какие существуют для плотского человека.

Предположение такое, конечно, совершенно неверно.

Из вышеописанного читатель видит, что я явился в этот новый мир совершенно таким же, каким ушел из старого, то есть почти с теми же способностями, понятиями и познаниями, какие имел, живя на земле.

Так, желая как-нибудь заявить о себе, я прибегал к таким же приемам, какие обыкновенно употребляются для этого всеми живыми людьми, то есть я, старался дотронуться, толкнуть кого-нибудь; заметив новое свойство своего тела, я находил это странным; следовательно, понятия у меня оставались прежние; иначе это не было бы для меня странным, и, желая убедиться в существовании моего тела, я опять- таки прибегал к обычному мне, как человеку, для этого способу.

Даже поняв, что я умер, я не постиг какими-нибудь новыми способами происшедшей во мне перемены, и, недоумевая, то называл мое тело “астральным”, то у меня проносилась мысль, что не с таким ли телом был создан первый человек, и что полученные им после падения кожаные ризы, о которых упоминается в Библии, не есть ли то бренное тело, которое лежит на койке и через несколько времени превратиться в прах; одним словом, желая понять случившееся, я подводил такие ему объяснения, какие ведомы и доступны были мне по моим земным познаниям.

И это естественно. Душа, понятно, есть дух, но дух, созданный для жизни с телом; поэтому, каким же образом тело может явиться для нее чем-то вроде тюрьмы, какими-то узами, приковывающими ее к несродному будто бы ей существованию?

Нет, тело есть законное, предоставленное ей жилище и поэтому явится в новый мир в той степени своего развития и зрелости, каких достигла в совместной жизни с телом, в положенной ей нормальной форме бытия. Конечно, если человек был при жизни духовно развит, настроен, его душе много будет более сродно и оттого понятнее в этом новом мире, чем душе того, кто жил, никогда не думая о нем, и, тогда как первая в состоянии будет, так сказать, сразу читать там, хотя и не бегло, а с запинками, второй, подобно моей, нужно начинать с азбуки, нужно время, чтобы уразуметь и тот факт, о котором она никогда не помышляла, и ту страну, в какую она попала, в которой никогда и мысленно не бывала.

Вспоминая и продумывая впоследствии свое тогдашнее состояние, я заметил только, что мои умственные способности действовали и тогда с такой удивительной энергией и быстротой, что, казалось, не оставалось ни малейшей черты времени для того, чтобы с моей стороны сделать усилие сообразить, сопоставить, вспомнить что-нибудь; едва что-либо вставало предо мною, как память моя, мгновенно пронизывая прошлое, выкапывала все завалявшиеся там и заглохшие крохи знания по данному предмету, и то, что в другое время, несомненно, вызывало бы мое недоумение, теперь представлялось мне как бы известным. Иногда я даже каким-то наитием предугадывал и неведомое мне, но все-таки не раньше, чем оно представлялось моим глазам. В этом только и заключалась особенность моих способностей, кроме тех, которые являлись следствием моего измененного естества.

Перехожу к повествованию о дальнейших обстоятельствах моего невероятного происшествия.

Невероятно! Но если оно до сих пор казалось невероятным, то эти дальнейшие обстоятельства явятся в глазах моих образованных читателей такими “наивными” небылицами, что о них и повествовать бы не стоило; но, может быть, для тех, кто пожелает взглянуть на мой рассказ иначе, самая наивность и скудость послужат удостоверением его истинности, ибо если бы я сочинял, выдумывал, то здесь для фантазии открывается широкое поле и, конечно, я бы выдумал что-нибудь помудренее, поэффектнее.

Итак, что же дальше было со мною? Доктора вышли из палаты, оба фельдшера стояли и толковали о перипетиях моей болезни и смерти, а старушка няня (сиделка), повернувшись к иконе, перекрестилась и громко высказала обычное в таких случаях пожелание мне:

— Ну, царство ему небесное, вечный покой…

И едва она произнесла эти слова, как подле меня явились два Ангела; в одном из них я почему-то узнал моего Ангела-Хранителя, а другой был мне неизвестен.

Взяв меня под руки, Ангелы вынесли меня прямо через стену из палаты на улицу.

Смерклось уже, шел большой, тихий снежок. Я видел это, но холода и вообще перемены между комнатною температурой и надворною не ощутил. Очевидно, подобные вещи утратили для моего измененного тела свое значение. Мы стали быстро подыматься вверх. И по мере того, как подымались мы, взору моему открывалось все большее и большее пространство, и, наконец, оно приняло такие ужасающие размеры, что меня охватил страх от сознания моего ничтожества перед этой бесконечной пустыней. В этом, конечно, сказывались некоторые особенности моего зрения. Во-первых, было темно, а я видел все ясно; следовательно, зрение мое получило способность видеть в темноте; во-вторых, я охватывал взором такое пространство, какого, несомненно, не мог охватить моим обыкновенным зрением. Но этих особенностей я, кажется, не сознавал тогда, а что я вижу не все, что для моего зрения, как ни широк его кругозор, все-таки существует предел, — это я отлично понимал и ужасался. Да, насколько, стало быть, свойственно человеку ценить во что-то свою личность: я сознавал себя таким ничтожным, ничего не значащим атомом, появление или исчезновение которого, понятно, должно было оставаться совсем незамеченным в этом беспредельном пространстве, но вместо того, чтобы находить для себя в этом некоторое успокоение, своего рода безопасность, я страшился… что затеряюсь, что эта необъятность поглотит меня, как жалкую пылинку. Удивительный отпор ничтожной точки всеобщему (как мнят некоторые) закону разрушения, и знаменательное проявление сознания человеком его бессмертия, его вечного личного бытия!

Идея времени погасла в моем уме, и я не знаю, сколько мы еще подымались вверх, как вдруг послышался сначала какой-то неясный шум, а затем, выплыв откуда-то, к нам с криком и гоготом стала быстро приближаться толпа каких-то безобразных существ.

“Бесы!” — с необычайной быстротой сообразил я и оцепенел от какого-то особенного, неведомого мне дотоле ужаса. Бесы! О, сколько иронии, сколько самого искреннего смеха вызвало бы во мне всего несколько дней, даже часов тому назад чье-нибудь сообщение, не только о том, что он видел своими глазами бесов, но что он допускает существование их, как тварей известного рода! Как и подобало “образованному” человеку конца девятнадцатого века, я под этим названием разумел дурные склонности, страсти в человеке, почему и самое слово это имело у меня значение не имени, а термина, определявшего известное понятие. И вдруг это “известное отвлеченное понятие” предстало мне живым олицетворением! Не могу и до сих пор сказать, как и почему я тогда без малейшего недоумения признал в этом безобразном видении бесов. Несомненно лишь, что такое определение совсем выходило из порядка вещей и логики, ибо, предстань мне подобное зрелище в другое время, сказал бы, что это какая-то небылица в лицах, уродливый каприз фантазии, — одним словом, все что угодно, но уж, конечно, никак не назвал бы его тем именем, под которым понимал нечто такое, чего и видеть нельзя. Но тогда это определение вылилось с такой быстротой, как-будто тут и думать было незачем, как-будто я увидел что-то давно и хорошо мне известное, и так как мои умственные способности работали в то время, как говорил я, с какой-то непостижимой энергией, то я почти так же быстро сообразил, что безобразный вид этих тварей не был их настоящей внешностью, что это был какой-то мерзкий маскарад, придуманный, вероятно, с целью больше устрашить меня, и на мгновение что-то похожее на гордость шевельнулось во мне. Мне стало стыдно за себя, за человека вообще, что для того, чтобы испугать его, столь много мнящего о себе, другие твари прибегают к таким приемам, какие нами практикуются по отношению к малым детям.

Окружив нас со всех сторон, бесы с криком и гамом требовали, чтобы меня отдали им, они старались как-нибудь схватить меня и вырвать из рук Ангелов, но, очевидно, не смели этого сделать. Среди их невообразимого и столь же отвратительного для слуха, как сами они были для зрения, воя и гама я улавливал иногда слова и целые фразы.

— Он наш: он от Бога отрекся, — вдруг чуть не в один голос завопили они, и при этом уж с такой наглостью кинулись на нас, что от страха у меня на мгновение застыла всякая мысль.

“Это ложь! Это неправда!” — опомнившись, хотел крикнуть я, но услужливая память связала мне язык. Каким-то непонятным образом мне вдруг вспомнилось такое маленькое, ничтожное событие, к тому же и относившееся еще к давно минувшей эпохе моей юности, о котором, кажется, я и вспомнить никак не мог.

Мне вспомнилось, как еще во времена моего учения, собравшись однажды у товарища, мы, потолковав о своих школьных делах, перешли затем на разговор о разных отвлеченных и высоких предметах, — разговоры, какие велись нами зачастую.

— Я вообще не люблю отвлеченностей, — говорил один из моих товарищей, — а здесь уж совершенная невозможность. Я могу верить в какую-нибудь, пусть и не исследованную наукой, силу природы, то есть я могу допустить ее существование, и не видя ее явных, определенных проявлений, потому что она может быть ничтожной или сливающейся в своих действиях с другими силами, и оттого ее трудно и уловить; но веровать в Бога, как в Существо личное и всемогущее, верить — когда я не вижу нигде ясных проявлений этой Личности — это уже абсурд. Мне говорят: веруй. Но почему должен я веровать, когда я одинаково могу верить и тому, что Бога нет. Ведь правда же? И может быть, Его и нет? — уже в упор ко мне отнесся товарищ.

— Может быть и нет, — проговорил я.

Фраза эта была в полном смысле “праздным глаголом”: во мне не могла вызвать сомнений в бытии Бога бестолковая речь приятеля, я даже не особенно следил за разговором, — и вот теперь оказалось, что этот праздный глагол не пропал бесследно в воздухе, мне надлежало оправдываться, защищаться от возводимого на меня обвинения, и таким образом удостоверялось евангельское сказание, что, если и не по воле ведующего тайная сердца человеческого Бога, то по злобе врага нашего спасения, нам действительно предстоит дать ответ и во всяком праздном слове.

Обвинение это, по-видимому, являлось самым сильным аргументом моей погибели для бесов, они как бы почерпнули новую силу для смелости своих нападений на меня и уж с неистовым ревом завертелись вокруг нас, преграждая нам дальнейший путь.

Я вспомнил о молитве и стал молиться, призывая на помощь тех Святых, которых знал и чьи имена пришли мне на ум. Но это не устрашало моих врагов. Жалкий невежда, христианин лишь по имени, я чуть ли не впервые вспомнил о Той, Которая именуется Заступницей рода христианского.

Но, вероятно, горяч был мой порыв к Ней, вероятно, так была преисполнена ужаса душа моя, что едва я, вспомнив, произнес Ее имя, как вокруг нас вдруг появился какой-то белый туман, который и стал быстро заволакивать безобразное сонмище бесов. Он скрыл его от моих глаз, прежде чем оно успело отделиться от нас. Рев и гогот их слышался еще долго, но по тому, как он постепенно ослабевал и становился глуше, я мог понять, что страшная погоня отставала от нас.

Испытанное мной чувство страха так захватило меня всего, что я не сознавал даже, продолжали ли мы во время этой ужасной встречи наш полет, или она остановила нас на время; я понял, что мы движемся, что мы продолжаем подниматься вверх, лишь когда предо мною снова разостлалось бесконечное воздушное пространство.

Пройдя некоторое его расстояние, я увидел над собой яркий свет; он походил, как казалось мне, на наш солнечный, но был гораздо сильнее его. Там, вероятно, какое-то царство света.

“Да, именно царство, полное владычество света, — предугадывая каким-то особым чувством еще не виданное мною, думал я, — потому что при этом свете нет теней”. “Но как же может быть свет без тени?” — сейчас же выступили с недоумением мои земные понятия.

И вдруг мы быстро внеслись в сферу этого света, и он, буквально,ослепил меня. Я закрыл глаза, поднес руки к лицу, но это не помогло, так как руки мои не давали тени. Да и что значила здесь подобная защита!

“Боже мой, да что же это такое, что это за свет такой? Для меня ведь та же тьма. Я не могу смотреть и, как во тьме, не вижу ничего” — взмолился я, сопоставляя мое земное зрение и забыв, или, быть может, даже и не осознавая, что теперь такое сравнение не годилось, что теперь я могу видеть и во тьме.

Эта невозможность видеть, смотреть, увеличивала для меня страх неизвестности, естественный при нахождении в неведомом мне мире, и я с тревогой размышлял: “Что же будет дальше? Скоро ли минем мы эту сферу света и есть ли ей предел, конец?”

Но случилось иное. Величественно, без гнева, но властно и непоколебимо, сверху раздались слова:

— Не готов!

И затем… затем мгновенная остановка в нашем стремительном полете вверх — и мы быстро стали опускаться вниз.

Но прежде чем покинули мы эти сферы, мне дано было узнать одно дивное явление.

Едва сверху раздались означенные слова, как все в этом мире, казалось, каждая пылинка, каждый самомалейший атом отозвались на них своим изволением. Словно многомилионное эхо повторило их на неуловимом для слуха, но ощутимом и понятном для сердца и ума языке, выражая свое полное согласие с последовавшим определением. И в этом единстве воли была такая дивная гармония, и в этой гармонии столько невыразимой, восторженной радости, пред которой жалким бессолнечным днем являлись все наши земные очарования и восторги. Неподражаемым музыкальным аккордом прозвучало это многомиллионное эхо, и душа вся заговорила, вся беззаботно отозвалась на него пламенным порывом слиться с этой общей дивной гармонией.

Я не понял настоящего смысла относившихся ко мне слов, то есть не понял, что должен вернуться на землю и снова жить так же, как раньше жил; я думал, что меня несут в какие-либо иные страны, и чувство робкого протеста зашевелилось во мне, когда предо мной сначала смутно, как в утреннем тумане, обозначились очертания города, а затем и ясно показались знакомые улицы.

Вот и памятное мне здание больницы. Так же, как прежде, через стены здания и закрытые двери был внесен я в какую-то совершенно неизвестную мне комнату: в комнате этой стояло в ряд несколько окрашенных темной краской столов, и на одном из них, покрытом чем-то белым, я увидел лежащего себя, или вернее мое мертвое окоченевшее тело.

Неподалеку от моего стола какой-то седенький старичок в коричневом пиджаке, водя согнутой восковой свечкой по строкам крупного шрифта, читал Псалтырь, а по другую сторону, на стоявшей вдоль стены черной лавке сидела, очевидно, уже извещенная о моей смерти и успевшая приехать, моя сестра, и подле нее, нагнувшись и что-то тихо говоря — ее муж.

— Ты слышал Божие определение, — подведя меня к столу, обратился ко мне безмолвствовавший доселе мой Ангел-Хранитель, — и готовься!

И за сим, оба Ангела стали невидимы для меня.

Совершенно ясно помню, что и как произошло после этих слов со мной.

Сначала я почувствовал, что меня как бы стеснило что-то; затем явилось ощущение неприятного холода, и возвращение этой утраченной мной способности чувствовать такие вещи живо воскресило во мне представление прежней жизни, и чувство глубокой грусти как бы о чем-то утраченном охватило меня (замечу здесь, к слову, что чувство это осталось после описываемого мною события навсегда при мне).

Желание вернуться к прежней жизни, хотя до этой поры в ней не было ничего особенно скорбного, ни на минуту не шевельнулось во мне; меня нисколько не тянуло, ничто не влекло к ней.

Приходилось ли вам, читатель, видеть пролежавшую некоторое время в сыром месте фотографию? Рисунок на ней сохранился, но от сырости он выцвел, облинял и, вместо определенного красивого изображения, получилась какая-то сплошная бледно-рыжеватая муть. Так обесцветилась для меня жизнь, превратясь тоже в какую-то сплошную водянистую картинку, и таковою остается она в моих глазах и по ныне.

Как и почему почувствовал я это сразу — не знаю, но только она ничем не влекла меня; испытанный мной ранее ужас от сознания моего разобщения с окружающим миром теперь почему-то утратил для меня свое странное значение; я видел, например, сестру и понимал, что не могу сообщаться с ней, но это нисколько не тяготило меня; я довольствовался тем, что сам вижу ее и знаю все о ней; во мне даже не явилось, как прежде, желания заявить как-нибудь о своем присутствии.

Впрочем и не до того было. Чувство стеснения заставляло меня все больше и больше страдать. Мне казалось, что меня словно жмут какими-то тисками, и ощущение это все усиливалось; я, со своей стороны, не оставался пассивным, делал что-то, боролся ли, стараясь освободиться от него, или делал усилия, не освобождаясь, как-нибудь сладить, одолеть его — определить не могу, помню только, что мне становилось все тесней и тесней, и, наконец, я потерял сознание.

Очнулся я уже лежащим в больничной палате на койке.

Открыв глаза, я увидел себя окруженным чуть не целой толпой любопытствующих, или, выражаясь иначе: с напряженным вниманием наблюдавших меня лиц.

У самого моего изголовья, на придвинутом табурете, стараясь сохранить свое обычное величие, сидел старший врач; его поза и манеры, казалось, говорили, что все это, мол, вещь обыкновенная, и ничего тут нет удивительного, а между тем в его устремленных на меня глазах так и сверкало напряженное внимание и недоумение.

Младший доктор — тот уже безо всякого стеснения буквально впился в меня глазами, словно стараясь просмотреть меня всего насквозь.

У ног моей койки, одетая в траурное платье, с бледным, взволнованным лицом, стояла сестра моя, подле нее — зять, из-за сестры выглядывало более других спокойное лицо больничной сиделки, а еще дальше за ней виднелась уже совсем перепуганная физиономия нашего молодого фельдшера.

Придя окончательно в себя, я прежде всего приветствовал сестру; она быстро подошла ко мне, обняла меня и заплакала.

— Ну, батенька, и задали же вы нам жару! — со свойственным молодости нетерпением поделиться поскорее пережитыми необычайными впечатлениями и наблюдениями, проговорил младший доктор. — Кабы вы знали, что с вами творилось!

— Да я отлично помню все, что происходило со мной, — проговорил я.

— Как? Неужели вы не теряли сознания?

— Стало быть — нет.

— Это очень, даже очень странно, — проговорил он, взглянув на старшего доктора. — Странно потому, что вы лежали настоящей кочерыжкой, без малейших признаков жизни, нигде ничего, ни-ни.Как же можно в таком состоянии сохранить сознание?

— Вероятно же — можно, если я и видел, и сознавал все.

— То есть видеть-то вы ничего не могли, а слышать, чувствовать. И неужели вы все — все слышали и понимали? Слышали, как вас обмывали, одевали…

— Нет, этого я ничего не чувствовал. Вообще тело мое было для меня совсем не чувствительно.

— Как же так? Говорите, что помните все, что было с вами, а ничего не чувствовали?

— Я говорю, что не чувствовал только того, что делалось с моим телом, находясь под ярким впечатлением пережитого, — проговорил я, думая, что такого пояснения вполне достаточно, чтобы понять вышесказанное мною.

— Ну-те? — видя, что я остановился на этом, проговорил доктор.

А я даже и запнулся на минуту, не зная, что же еще ему нужно от меня? Мне казалось, что все так понятно, и я снова лишь повторил:

— Я сказал вам, что не чувствовал только своего тела, следовательно всего, что касалось его, но ведь тело мое — не весь же я? Ведь не весь же я лежал кочерыжкой. Ведь прочее-то все жило и продолжало действовать во мне! — проговорил я, думая, что то раздвоение или вернее раздельность в моей личности, которая была теперь яснее Божьего дня для меня, была так же известна и тем людям, к которым я обращал мою речь.

Младший доктор хотел еще что-то возразить или спросить, но старший сделал ему знак, чтобы он оставил меня в покое, — не знаю уж, потому ли, что этот покой был действительно нужен мне, или потому, что из моих слов он вывел заключение, что голова моя еще не в порядке, и поэтому нечего толковать со мной.

Финал этого текста можно прочитать здесь.

Автор его стал монахом, постригся на Валааме (Финляндия), и потому, думается, в итоге пережил врачей, которые пытались спасти ему жизнь.


Знак и Символ

Символ отличается от знака тем, что его значение установлено не людьми.

Люди могут использовать символ в качестве условного знака, но его символическое значение не исчезнет, а будет либо мешать, либо помогать коммуникации.

Люди ведь не единственные разумные существа во Вселенной. И установленные не нами смыслы мы ощущаем интуитивно, даже когда не осознаём их. Бессознательно.

Написано очень верно, но хотелось бы пример.

Пример привести легко, так как символов вокруг нас полным полно. Это и ночь, и солнце, и вода, и звезда, и рука, и верх с низом, и кость, и дерево и прочая, и прочая.

Но обсуждать любой из этих примеров будет трудно, так как всякий символ аффективен. Ведь бессознательное значение переживается на уровне сознания как некая энергия, требующая выхода. Тут есть, где разгуляться духам. Такие обсуждения часто кончатся ссорами.

Поэтому я приведу в пример КРЕСТ.

Этот символ имел религиозное значение всегда, с незапамятных времен.
Во всех культурах он символизировал дихотомию жизни и смерти. Где-то это символ жизни, где-то символ смерти.
Подлинный смысл Креста раскрывается в Евангелии. Это символ и смерти, и жизни одновременно. Это смерть ипостасной Жизни, распятой за грех, и Жизнь после смерти, побеждающей смерть.

Прошу прощения за экивок в дохристианство и внехристианство, крест, самый простой, с равными концами, это ещё и символ солярного календаря - годового цикла. Соединяет 4 даты. Поэтому свастика, слово означающее благословление, (разные её виды, включая "ветерок" - со спиралевидными инволюционными концами) есть символ времени. Его движения. Потому у будды зачастую свастика изображается на груди (есть и на ступнях). Ведь он предстает как господин времени.

Я думаю, здесь ход мысли людей, обожествлявших Солнце как источник жизни. (А дальше идёт осмысление цикличности его действия, отюда календарь, счёт времени и в итоге само время, притом год делится на четыре сезона и проч.) И этот ход мысли имеет основания в Первичном символизме, ведь у нас Христос именуется Солнцем Правды.

Почему англичане кинули Николая II

По сути, эта заметка повторяет мысль заметки Кто виноват в русской катастрофе?, но под другим углом зрения. Как мне кажется, более удобным для читателя.
Но это принципиально новый материал, и средства его выражения я только ищу.

За последние несколько лет, шаг за шагом разбираясь в истории Русской революции (см. История русской (антирусской) революции), я постепенно осознал СУТЬ случившегося.

Суть в том, что в Доме Романовых был раскол. (См. Кто виноват в русской катастрофе?) А суть самого раскола в следующем.

Если бы не Октябрь-17, то после победы над Германией и Австрией за столом оставалось бы ТРИ игрока: Британия, Франция, Россия.
И вставал вопрос, какой же должна быть дальнейшая глобальная политика.

Тут было два варианта. Николай II был сторонником союза с Англией против Франции. Его противники во главе с Марией Федоровной - сторонниками союза с Францией против Англии. (История Русской революции в свете теории Власти)

Как я уже много раз объяснял (Правило треугольника), когда наверху остаются ТРИ игрока, борьба за первенство продолжаться не может, так как любой, кто попытается вырваться вперед, становится причиной объединения двух других. На этом этапе игра в "Царя Горы" должна прекратиться. И начинается новая игра.

Суть новой игры (которую и ведут сейчас США, Британия и Франция) заключается в том, чтобы не дать двум соперникам объединиться против тебя, провоцируя ссоры между ними в то же время поддерживая дружеские, интимные отношения с каждым из них. ("Особые отношения" США и Британии против Франции, "Евросоюз" Британии и Франции против США и что-то невидимое у США и Франции против Британии).

Понимая, что старое прошло и начинается новый век с новыми правилами Игры, Николай сознавал, что внутри Дома Романовых должны быть и его противники. Он должен делать своё дело, ведя свою игру. А они должны делать своё дело, ведя свою игру. Главное при этом - по мере сил сохранять мир внутри Дома. Иначе - катастрофа.

Но вот его противники этого НЕ понимали. Они продолжали играть в "Царя горы". И устроили Февральский переворот, погубивший наше государство.

Ясно, что этот переворот устроили именно сторонники Франции и противники Британии. Но вот вопрос: а зачем англичане-то прияли такое активное участие в этом перевороте?! Какой им-то был интерес гнобить Николая, своего союзника в стане друзей-соперников?

А что они приняли в Февральском перевороте участие, это сомнений не вызывает. Уважаемый grnsta справедливо замечает по этому поводу:

> И все таки ДЕГ прав, англичане в феврале даже сыграли на опережение, уничтожив МВД и жандармерию в Питере. Все это произошло до ареста императора и до резни на балтфлоте.
После того как уничтожена полиция спецслужбы, государство надо строить заново.
Бунты и забастовки 23-25 февраля.
Расстрел и небесная сотня 26 февраля. Исполком Петросовета 27 февраля. Разгром МВД и жандармерии 27-28 февраля. "Отречение" и резня на балтфлоте 2 марта
Всё по стандартным лекалам, как и в наши дни. Пока французы делали республику, англосаксы по быстрому все устроили. И да, роль Протопопов в произошедшем критична, не зря они еготпроталкивали на пост министра МВД.
Вот тоже интересная дата 1907.
Создание Антанты было рекцией на формирование Тройственного союза, в ее состав входили Россия, Франция и Великобритания. Сначала в 1891 г. был создан Франко-русский союз, позднее в 1904 г. и 1907 г. Франция и Россия подписали соглашения с Великобританией и в союз стали входить три страны.


Я соглашаюсь и обобщаю:

Англичане сходу придали французской Февральской революции очень удобное, привычное и понятное для них якобинское направление. И как мы знаем, своего в итоге добились.

> Если исходить из Вашей точки зрения, что элита это отдельная "нация" общая для всех европейских наций, то французы особо и не вмешивались в русские дела. Просто перестройка элитных группировок. Нет?
А вот когда англосаксы подключают террористические методы, используя чернь - это совсем другая история. Дело не в революционном или эволюционном характере изменений. Революция - это отнюдь не отрицание отрицания (боевая диалектика =))



Суть недоумения: ЗАЧЕМ англичанам понадобилось совершать это?! Зачем опрокидывать стол, как только сел играть в игру?

Мой ответ:

При "спокойном" развитии Февральской революции англичане должны были затем ожидать осуществления плана французов, чёрным по белому изложенного Галковским (См. его великолепную статью о Китае ВЕРШКИ И КОРЕШКИ)

Цитирую Мэтра:

Это было кошмаром почище Босфора и Дарданелл. Причём дальновидные англичане видели всю картинку. После не предательского окончания первой мировой войны карта мира выглядела бы так.



(Я закрасил французские владения в голубой цвет для большей контастности.)

Профессиональный дипломат сразу увидит, что у Англии Проблемы. Её владения зажимаются между Францией и Россией, причём не только в Китае, но и по всему миру. Это создавало естественную базу для франко-русского военного союза (который уже БЫЛ). Французам и русским делить было нечего, а англичане не могли ничего предложить ни России (ну и хрен с ней), ни Франции (а вот это уже плохо).


Конец цитаты.

Ну, и что оставалось англичанам, кроме как сходу переходить к якобинскому террору?!


См. также заметку Позор Дома Романовых

Пятая годовщина Откровения

Пять лет назад русский военачальник Игорь Стрелков, нарушив все приказы и инструкции, совершил непредсказуемый поступок: вывел из окружённого Славянска уже приговорённых к смерти русских воинов.
Это решение далось Игорю нелегко. И без помощи и вдохновения Бога оно было бы невозможным.

Поломав планы временных Хозяев нашей многострадальной страны, Стрелков страшно осложнил ситуацию. Война на Украине, согласно плану Хозяев, должна была закончиться уже давно, ещё летом 2014 года. Донецк уже был готов к сдаче, Луганск тоже недолго бы продержался. Войдя в Донецк, малыми силами захлопнув в мышеловку и затем разгромив окружавшие город украинские войска, Стрелков продлил агонию несчастной "русской весны" на долгие пять лет, доведя трагедию Донбасса до такого немыслимого масштаба, что сегодня о ней уже просто предпочитают не вспоминать.

Если бы русские, как им и положено после утраты веры и потери царя, в очередной раз выполнили данный им приказ и бессмысленно погибли, преданные всеми, кто их туда послал, они просто пополнили бы многомиллионный список героев, подобным же образом героически отдавших свою жизнь за чужие интересы. Всё кончилось бы "хорошо" и "красиво", как оно и кончалось несчетное число раз в 1941-м году и в другие достойные проклятия годы советской и постсоветской трагедии русского народа.

Выйдя из Славянска, Стрелков спутал все карты и заставил каждого политика хотя бы на мгновение показать своё истинное лицо. Sapienti sat - умному довольно, и если кто-то до сих пор верит в хитрый план Путина или другую подобную чепуху, это уже его выбор и добровольное решение пребывать в заблуждении.

Благодаря непредсказуемому поступку Стрелкова, плановая "русская весна", изначально фейковая и обреченная на поражение, на малое время стала неплановой. Русские показали зубы. На какой-то месяц война перестала идти по человеческому/дьявольскому сценарию и превратилась в Божественную РАЗВЕДКУ БОЕМ.

Разведка боем - страшная вещь. Реально жертвуя собой, солдаты ведут бессмысленное, но упорное наступление, заставляя противника обнаружить все его скрытые резервы, которые в противном случае стали бы неприятным сюрпризом. Добытое таким образом знание - это самое дорогое знание, потому что оно добывается кровью. И долг каждого русского состоит в том, чтобы внимательнейшим образом рассмотреть и изучить добытую этой страшной ценой информацию, чтобы отбросить иллюзии и увидеть, что нам предстоит в будущем.

Через "неправильный", невозможный поступок Стрелкова не кто иной как Сам Бог вразумляет нас, давая нам возможность на изломе планов человеческой Власти, дальновидных и всесторонне продуманных, но ничтожных перед Его промыслом, на мгновение увидеть утешительный проблеск Истины. Итак, Богу не угодно, чтобы русские без конца бессмысленно погибали, героически жертвуя собой за чужие интересы. У Него есть Свой план о нас, и Он в Свое время реализует этот план - непременно и непреклонно.

Физика духовного мира

В таком вопросе, где подавляющему большинству людей остро не хватает эмпирического опыта (откуда и появляется ложная идея, будто этого опыта нет ни у кого), очень важен хоть какой-то наблюдательный материал.
Потому я с удовольствием представляю дорогому читателю отчет об уникальных наблюдениях, сделанных физиком, пережившим клиническую смерть.
Причем это не просто физик, но настоящий физик, физик до мозга костей. Он умер (остановка дыхания), обнаружил себя в некоей новой реальности и что начал делать? Не теряя времени, начал ЭКСПЕРИМЕНТИРОВАТЬ, ставить опыты, изучать эту новую реальность, в которой он очутился.
И за то короткое время, которое у него было, успел сделать несколько чрезвычайно важных наблюдений и выводов. Пока его врачи за ногу не стащили с небес обратно на землю.

К этому великолепному материалу я хотел бы добавить несколько комментариев, основанных на моём личном опыте в этой области.

Во-первых, о "телепортации". Мужик - специалист по навигации в космосе (стыковка, маневрирование, ориентация и проч.), потому он в первую очередь занялся вопросом локомоции, научился произвольно перемещаться в ментальном "пространстве". (Конечно, там нет никакого "там", и всё, что с нами происходит после смерти - это лишь игра нашего воображения, отделившегося от органов чувств, а не некие "объективные" перемещения в неком реальном "пространстве".) Он открыл, что там это делается простым усилием, напряжением внимания. Можно оказаться в любом месте, всего лишь сконцентрировав внимание на представлении о данном месте. Таким же ментальным усилием можно "перенести" любой предмет в ту окрестность, в которой находишься в данный момент, как он это сделал со своим телевизором целью ремонта.И ведь отремонтировал, вот ведь прикол! В самом деле, что надо делать, если ты умер? Отремонтировать телевизор, ну а что же ещё! По крайней мере ни один материалист носа не подточит и уже не скажет, мол, всё это лишь игра воображения. Ремонт телевизора - это та конкретика, на которой даже самые отпетые скептики умолкают и начинают слушать, затаив дыхание. В чем сила, брат? В деньгах!
Но по моим наблюдениям, таким же способом там можно не только перемещаться в "пространстве", но и вообще делать всё, что в голову взбредет. Горы переставлять. "Мышца", с помощью которой человек оперирует в духовном мире - это вера. Там все просто и линейно. Если поверишь, что будет так, то так оно и будет. При этом поверить реальность чего-либо довольно просто: надо лишь сконцентрировать внимание на представлении об этом "чем-то", чем бы оно ни было. Дело в том, что там и нет ничего, кроме наших представлений. И потому представить означает реализовать.

Далее, по его замечанию относительно отсутствия там времени. Я не стану спорить, а лишь уточню. Там нет глобального времени, как нет его и в Теории Относительности.Каждый из нас движется в пространстве-времени по своей уникальной линии, и длина этой линии от одного события до другого есть ни что иное как то время, которое мы прожили между этими событиями. Расстояние в пространстве-времени измеряется в секундах (минутах, годах).
Но локальное время там есть. Есть обычная последовательность событий, одно идет за другим. Возможность вернуться в локальное прошлое - это обычная работа памяти. Мы же можем мысленно вернуться в прошлое, заново пережить то, что видели однажды? А там и нет ничего, кроме наших переживаний и представлений. И потому вернуться в прошлое проще простого. Можно и "изменить" прошлое, но это надо правильно понимать: это лишь создание новой ветки ментальной реальности, которая в локальном времени возникает после того старого события и после возвращения в это событие. Отсюда прямо следует, что 100%-го возвращения в прошлое не происходит, а всего лишь создается дубль старого события. Более или менее точный.

Суть же дела в том, что там нет "объективной реальности" (материи), с которой мы взаимодействуем через тело, через органы чувств. А есть лишь наше воображение. В принципе, всем нам этот опыт хорошо знаком и понятен, так как все мы видим сны, и почти у всех нас были хотя бы отдельные эпизоды (хотя бы частично) контролируемых сновидений, когда мы (ну хотя бы просто) знали во сне, что это лишь сон. Мне кажется, между контролируемым сном и смертью очень тонкая грань - возможность вернуться в материальный мир. Этой возможности мы в момент смерти лишаемся, и - увы! - если начнётся кошмар, не сможем просто проснуться в своей мягкой постели (ни в холодном гробу). Придётся далее жить внутри этого кошмара, а может быть, и вечно. Потому разумная позиция заключается в том, чтобы не идти в несознанку, тупо отрицая посмертие, а потихоньку готовиться к смерти, приводить в порядок свою душу, повышать свой духовный статус. Memento mori.

Ну, и несколько слов о пределах наших возможностей там. Владимир Ефремов до этих пределов дойти просто-напросто не успел; слишком мало времени у него было для этого. Теоретически, если я там один и более никого нет, то и пределов у моих возможностей как бы тоже нет. Можно бесплатно и безболезненно создавать и разрушать целые миры, и пределом здесь является лишь предел силы моего воображения. Чего не можешь вообразить - того не можешь и реализовать. В действительности, это "как бы" тоже является очень сильным ограничением, но оно не очень ощущается, так как чего человек не может вообразить - о том он и не думает, и не волнуется по поводу такого ограничения. Но главное ограничение там состоит в том, что ты не один. Признаком этого обстоятельства является уже само по себе наличие новых впечатлений. Иначе бы мы там видели лишь обрывки наших воспоминаний, а это далеко не так. Там есть иные действующие лица, и метальное "пространство", в котором ты оперируешь, принадлежит не только тебе. На другом уровне можно было бы сказать, что только тебе, но при этом "ты" будет означать уже не твое сознательное "я", но Бессознательное. А это штука неуправляемая и крайне своевольная, вот в чем суть проблемы. И потому мне остается лишь отослать уважаемого читателя к моему итоговому тексту по этой теме: см. Фундамент Бессознательного

Подпишусь под каждый словом

schegloff : Власть и История

Цитирую:


В дискуссиях с уважаемым palaman я несколько раз высказал тривиальную, но в то же время достаточно непривычную для массового сознания мысль: что властные группировки это не государства. А следовательно (с точки зрения теории Власти) рассматривать историю человечества как историю государств (наделяя их при этом субъектностью, то есть потребностями, волей и даже сознанием) - по большому счету неправильно.

Для теории Власти История есть история властных группировок, а не контролируемых ими ресурсов (территорий, империй, государств, этносов, корпораций и т.д. и т.п.). События, происходящие с контролируемыми ресурсами ("гибель Империи", например), следует рассматривать как следствия решений, принятых соответствующими группировками, для которых "жертва качества ради выигрыша темпа" (угробить одну страну, чтобы захватить следующую) является не "предательством своего народа", а напротив, блестящей комбинацией в Большой Игре. Одной из будущих задач теории Власти как раз и является реконструкция подлинной человеческой истории, с последующим изложением того, что в ней происходило на самом деле.

[Разумеется, масштабы этой задачи несколько (или на несколько порядков) превышают возможность одного блоггера, безвыездно проживающего в Перми. Но это не повод, чтобы молчать о самой задаче.]

Существенным моментом этой гипотетической реконструкции должно стать понимание горизонта планирования, проводимого властными группировками высшего уровня. Сколько времени требуется, чтобы перехватить у конкурирующей группировки какой-нибудь существенный ресурс, например, Европу? Минута на телефонный звонок Обаме? Месяц на серию терактов? Год на кампанию в поддержку беженцев? Десять лет на заключение нового Соглашения о свободе торговли? Сто лет на пару мировых войн и построение коммунизма в отдельно взятой стране? А может быть, даже больше ста лет, и это "больше" все еще продолжается?

Согласитесь, это ведь совсем другое дело - оказаться в Истории не как в музей уже состоявшихся событий, а как в работающем прокатном стане, на выходе которого когда-то появится законченное изделие - но пока мы не можем даже предположить, какое именно. Причем исходя из теории Власти, предположить этого не могут и сами властные группировки - как в шахматной партии никто не может предсказать конкретной позиции на момент остановки часов (хотя кто победит, может быть очевидно еще в дебюте).

В древней истории масштабы "хода" в борьбе группировок диктовала сама природа ("ходом" была очередная военная кампания, а вести ее можно было лишь несколько месяцев в году), но даже в этом случае продолжительность партии была весьма различной (от "ста дней" Наполеона до "столетней войны"). В наши дни непонятно даже, в чем заключается отдельный ход, не говоря уже о всей партии. А ведь оценка конкретного исторического события оказывается совершенно разной, в зависимости от того, "ход" это или часть "хода", не говоря уже о последнем ходе в партии!

Средняя продолжительность жизни в зависимости от года смерти.

Статистика по персонажам англоязычной Википедии

Информацию любезно предоставил уважаемый klapauzius: http://palaman.livejournal.com/254237.html?thread=1646877#t1646877

Заметна корреляция с кризисными эпохами:

Продолжительность жизни сокращается во время:
Второй мировой
Наполеоновских войн
Религиозных войн в Европе XVI века
Чума в XIV
Нашествия мусульман в начале VII
Падения Рима в середине V

В то же время не совсем понятно, почему такое падение между 950 и 1040-ми годами. И ещё огромный провал в первой половине IV века, когда Рим принял христианство. Что это?

Недостоверность датировки рождений и смертей

Оригинал взят у klapauzius в год рожденья я помню неточно

Продолжаю исследовать викидаты. Начало - тут: https://goo.gl/EtQtXz.

Полтора миллиона дат, соответствующих годам жизни исторических персон, можно разбить на участки, кратные десятку лет и оценить естественность их распределения для каждого участка.Collapse )